Запоздалая жалость

Скучали по Шо-тяну? Я - безумно. Глава корявая, так что прошу прощения за сумбурность и все такое. По этой же причине после нее будет идти еще две, а не одна, как было по изначальной задумке. Спасибо за понимание. * * * - Так вы говорите, что осознаете свою проблему? Аомине нагло, в упор смотрел на сидящую перед ним девушку. Она, вся такая аккуратная, в белоснежной новенькой блузе и короткой черной юбке, оголяющей стройные ноги, казалась ему до одури знакомой. Поблескивали кокетливые очки в серебристой оправе, надетые, скорее, не из-за проблем со зрением, а из-за желания казаться солидней. Однако ее глубокие, невообразимо прекрасные голубые глаза, в которых застыло по-детски невинное выражение, они все-таки скрыть не могли. Непрофессионально. - Целиком и полностью. Но откуда он мог ее знать? Что-то странное и тревожное сжалось у него в груди в неприятный комок. Девушка эта, Дайки в одном был уверен точно, была очень-преочень важной. Такое чувство никогда бы у него не появилось, будь она кем-то из его пассий. Нет, это точно – если б между ними когда-то да что-то произошло, она бы уже пыталась выцарапать ему глаза или, что не менее вероятно, раздевалась бы. Именно так, ведь со всеми девушками у него повторялось одно и то же. Словосочетание «самодовольный ублюдок» слетало с уст каждой, с кем Аомине встречался – и неважно, сколько раз и в какой позе он ее трахал, не имеет особого значения, как сильно им обоим это нравилось. Самодовольным ублюдком он был по естественному праву. Но сказать, что ему это не льстило, означало бы солгать. Все девушки любят плохих парней… Конкретно Аомине стоило бы запомнить на всю жизнь хотя бы потому, что он был безумно хорош в постели, а бросал больно и жестоко. Значит, вариант с бывшей любовницей отлетал сразу. Он мог бы вполне забыть эту девушку. Она его – ни за что. Господи, ну тогда откуда же, откуда же это мерзкое ощущение? - И… Конечно, вы сейчас расскажете мне об этом. – Смущенная будто бы его пристальным взглядом, она нервно теребила изящный золотой браслет на не менее изящном запястье – как, черт возьми, она вообще может работать психологом? - Расскажу, - пообещал Дайки, продолжая из чисто спортивнго интереса, что бы там она ни думала, скользить взглядом по ее ногам. – Напомните только, как вас зовут. Девушка поерзала на месте и робко сжалась. - Тоя… Тоя Мисаки, - с придыханием прошептала она, слегка краснея и прикрывая рот ладошкой. Аомине едва ли не подскочил на месте. Сразу все встало на место – он узнал это кукольное личико, обрамленное шелковистыми прядями темных волос, узнал этот кокетливый, наигранный жест – и почувствовал, как в жилах вскипает кровь. - Какое у вас, однако, красивое имя, - осклабился он, поняв, что сильно, очень сильно хочет придушить эту сучку. Прошло столько времени, а у нее так и не выросла грудь. - Спасибо, - она тихонько засмеялась, закидывая ногу на ногу – и короткая юбка поднялась еще выше. С самого начала их беседы Аомине не был уверен в том, что эта самая Мисаки флиртует с ним, однако теперь сомнений не осталось. Она, разумеется, не помнила того, что произошло семь лет назад… А вот Аомине еще как помнил. Ты целовалась с ним, дрянь, - он на секунду, с бесконечным содроганием, вернулся в тот самый день, когда застал их с Рётой за школой, а потом заглянул и в свою душу – он не забыл, что за этим последовало. А собственно, что? Бесконечная агония. Сжались и разжались кулаки, но каким бы подонком он ни был, ударить девушку он не мог себе позволить. Что же тогда? Просто встать и выйти? Ты виновата, стерва - он задумчиво усмехнулся, не желая понимать, что это не так. Мисаки не поднимала на него своих ангельских глаз, продолжая теребить браслет. Дайки перевел взгляд на ее ухоженные, длинные ногти – и понял, что нужно сделать. Еще с утра он намеревался сказать психологу что-то вроде «я влюблен в парня семь лет и абсолютно точно уже не знаю, что с этим делать», однако теперь… - Знаете, доктор… - Аомине вызывающе облизал губы и подался вперед, упираясь ладонями в спинку ее кресла. – Меня беспокоит, что в последнее время я слишком часто… - Он помедлил. – Слишком часто чувствую непреодолимую ярость. Порой мне даже хочется кого-нибудь убить. Ни единым словом не солгал. Мисаки наконец вскинула голову – и в ее глазах больше не было никакой невинности, лишь откровенное, грязное желание. Еще в большей степени непрофессионально. Аомине ухмыльнулся, пытаясь сдержать рвущееся наружу желание разодрать ее прямо на части. Склонился ниже, впиваясь с поцелуем в сладкие губы, скользнул рукой по соблазнительной ноге, забираясь под юбку – и ненавидел, ненавидел, ненавидел. Несколько пуговиц от ее белоснежной новенькой блузы все-таки отлетело. Дайки скорчился на полу, закрыв глаза рукой. Раз за разом он мысленно прокручивал в голове события прошлых лет – еще раз вспомнил тот день, когда он понял, что хочет Кисэ, их редкие совместные прогулки и первый в старшей школе матч против Кайджо, а также… Вечер, когда они пили вдвоем. Каждой клеточкой своего тела он, казалось, все еще мог ощутить прикосновения Рёты и его поцелуи, будто бы наяву слышал страстный, возбужденный голос, чувствовал на шее его дыхание и волны дрожи от щекочущих прядей волос. Тогда они так и не переспали. Он отдал бы, наверное, что угодно, чтобы вернуться во времени назад – и задать всего лишь один вопрос, на который тогда не осмелился. Почему ты меня избегаешь, Рёта? Хотя нет – вранье. Целую сотню вопросов. Зачем ты сказал, что любишь меня? Значил ли что-то тот вечер? Ничего не хочешь мне объяснить? Какого дьявола все снова так дерьмово? И ты так просто это оставишь? Это в высшей степени жестоко – он еще даже толком не успел понять, что значит «быть с Кисэ», однако уже полностью почувствовал, как невыносима жизнь, если его не рядом. Эта мерзкая боль грызла его изнутри, не оставляя ни на секунду… А Аомине молчал. И порой, совсем отчаявшись, даже чувствовал мрачное и извращенное наслаждение в безропотном перенесении своего положения. У них с Рётой не было ничего общего кроме бесконечных поцелуев и семилетней пародии на отношения, которые они оба из-за какой-то нелепости звали «дружба». Так страшно… Но уже давным-давно привычно. - Поднимай свой зад, Дайки, - Имаёши довольно бесцеремонно пнул его по локтю, оповещая о своем присутствии. Безвольно, с характерным стуком ударилась о паркет рука – но Аомине не пошевелился, найдя в себе силы лишь послать любовника куда подальше. Он уже больше двух лет жил вместе с Шоичи… И был доволен всем, не считая того, что самоуверенное обещание «помочь забыть все» так и не было выполнено. - Вставай, я сказал, - настойчиво повторил он. – Меня раздражает, что ты лежишь посреди комнаты. На этот раз Аомине ответил ему чуть более спокойно, но все еще непечатным текстом – и в тот же миг почувствовал, как сильные руки схватили его за шиворот, отрывая от пола. Злиться не хотелось, а сопротивляться было просто невозможно. Вот, сейчас, уже – Имаёши разговорит его, сделает что-нибудь, чтобы все снова пришло в норму. - Был на приеме? Он кинул его на пол у кровати, не удосужившись даже придержать, и Аомине был просто вынужден вовремя отреагировать, чтобы удариться плечом, а не головой – в этом был весь Шоичи… Но Дайки не жаловался. Ему нравилось. Гораздо приятней, чем девчачьи нежности, но, все-таки, немного хуже, чем грубая ласка Кисэ. Он обязательно придет в себя. И не будет никакого «Кисэ», а уж тем более «Рёты». - Был, только нихрена мне это не помогло, - Дайки оскалился, с усилием приподнимаясь, уперся затылком в кровать, а потом вдруг расхохотался. Один вопрос, один ответ – и так до бесконечности долго. Пять, может быть, тридцать минут разговора – и он снова будет в строю. - Ты убил своего психолога? – с улыбкой спросил Имаёши, усаживаясь рядом с любовником – достаточно близко, чтобы иметь возможность дотянуться до него, но достаточно далеко для того, чтобы у самого Аомине этой возможности не было. - Я ее трахнул, - прямо признался Дайки и, заметив удивленно вскинутую бровь Шо, продолжил, - я отодрал эту суку прямо в ее кабинете. - А ты точно не переборщил с порнушкой? Но на этот раз Аомине не слушал его вопросов. Или, возможно, просто не слышал. - Сначала в кресле, потом – на письменном столе. А она кричала мне… Она мне кричала, что я лучше всех, кто у нее был, - он резко побледнел, теряя всю свою самодовольность, - даже лучше парня, с которым она лишилась девственности. А потом, в порыве страсти, она мне сказала, как его звали. Ее первого. Он замолчал. Устало потер глаза, улыбаясь – и снова впал в состояние, в котором находился до прихода Шоичи. Выждав немного, Имаёши качнулся туда-сюда, проверяя, есть ли в карманах сигареты. Достал новую, еще не распечатанную пачку, и с каменным выражением лица порвал упаковку. Ему что-то подсказывало, что Аомине хочет продолжить, но не может – а значит, нужно его подтолкнуть. И он знал, как. Про него он знал столько всего, что порой самому становилось дурно. Шоичи сжал губами сигарету, щелкнул зажигалкой и затянулся. К потолку медленно потекла струйка белесого дыма. - Возьми, - почти приказал он, придвигаясь ближе. Дайки наугад вытянул руку вперед, одновременно с этим обессиленно прижимаясь лбом к его плечу. – И не будь таким жалким. Бумага обращалась в пепел. Аомине чувствовал, как фильтр прилипает к губам – это ощущение ему нравилось. Он коснулся его языком, перебрасывая из одного уголка губ в другой, через узкую щелочку выдохнул – в глазах от дыма остывали слезы. Каждая сигарета была как первая, и вот уже через каких-то три или четыре затяжки помутнела голова, начали неметь кончики пальцев, в бессмысленных и бесполезных конвульсиях задрожали легкие, замедлилось сердцебиение… Спустя пару минут он, не поморщившись, потушил сигарету о ладонь – и Имаёши дернулся. Эта крайность ему не понравилась. - Я, знаешь ли, лучше гребаного Кисэ Рёты, - Дайки снова заговорил, усмехаясь, - и тогда, и сейчас. Они до сих пор иногда видятся. Веришь или нет, но теперь у меня есть ее телефончик – и предложение познать все прелести секса втроем. Тлеющий бычок упал на пол. Шоичи подобрал его, сжав со всей силой, которую только смог найти – но оставался безмолвен. Пару раз подбросив пачку в воздухе, он задумчиво посмотрел на любовника. В ярости стиснул зубы и, сглотнув, отсчитал восемь сигарет. Голова кружилась, во рту стоял гадкий привкус – а он, в целом, был доволен. Исчезли куда-то волнения, ушли, словно их и не было. Осталось лишь ощущение немыслимой тяжести, но с этим еще можно было кое-что сделать. Они оба знали, что именно. Аомине не нужно было ничего просить. И как сильно он, черт подери, ценил в Имаёши это качество… Как, впрочем, и многие другие. Порой его сожаления принимали несколько иную форму. Известно, какую именно – было бы проще, если бы Шо, а не Рёта. - Твою мать, постаралась же она тебе спину расцарапать. Но просто ничего не бывает. Аомине ждал, пока его охватит лихорадка. От уверенных прикосновений Имаёши всегда становилось не по себе, несмотря на то, как много раз они этим занимались. И опять неважно, кто был сверху и в какой позе – оба знали, что подобные отношения могут длиться сколь угодно долго, пока в их пальцах нет дрожи. Имаёши – не девушка. Аомине – тоже. И оба – самодовольные ублюдки. Даже в самой отвратительной жизни иногда находится место удовольствию... И хоть какому-нибудь урывку счастья. Шоичи всегда заводился довольно быстро. И сейчас, скользя пальцами по спине любовника, желая расшевелить его болью, он кусал губы и представлял, что еще пару часов назад его ласкал кто-то другой. Истомленное тело было притягательно до жути, мысли об этом дурманили голову вопиющим непотребством, заволакивая ее так же, как и табачный дым… Нет – все было даже слаще, чем табачный дым. С губ Аомине то и дело срывались смешки. Выглядел он обезоруживающе довольным. - Люблю, когда ты не сопротивляешься, - Имаёши, нагнувшись, прикоснулся губами к его татуировке – той самой, сделанной на пятилетний юбилей чувств к Кисэ. - А я люблю, когда ты улыбаешься. Сейчас он не улыбался. Сощурившись, глядя куда-то в стену, Имаёши, напротив, кривился. Все в нем росло пропорционально – и ненависть, и желание. А потом в один момент эти два показателя метнулись вверх одним резким рывком. Сжав губы, он толкнул любовника на кровать, впервые, должно быть, не зная, как лучше доставить ему удовольствие. Да, да, конечно – сейчас Имаёши сделает что-нибудь, что заставит Аомине хотя бы ненадолго отвлечься от своих мыслей о поганом Кисэ… Ведь этого Кисэ Рёту он так страстно ненавидит.