Лунная пыль

— Энакин — не мой парень. С Падме, как оказалось, было легко общаться исключительно наедине. На Набу, в приемной королевы сенатор вела себя неприступно и высокомерно, впрочем, как того и требовала местная дворцовая этика. И все равно это оставило неприятный осадок на их отношениях. Зато по пути в родовой особняк семьи Наберри Падме снова из строгого политика превратилась в приятную девушку, соскучившуюся по своей семье и родине. Она что-то рассказывала о сестре и племянницах, Энакин даже честно пытался запомнить все эти бесконечные имена, но потерпел поражение, поскольку на деле его мысли были заняты совсем другими вещами. В доме Наберри его встретили с теплом и заботой, усадили за стол, завалили вопросами о жизни джедая и о том, вписываются ли в Кодекс внеуставные отношения с сенатором. Энакин лишь скромно пожал плечами, позабавленный резкой реакцией Падме на провокационный тон ее старшей сестры Солы. Миссис Наберри наградила дочерей понимающей улыбкой и предложила Энакину добавки, от которой он, разумеется, не стал отказываться. Давно он уже не был в столь приятной домашней атмосфере, и мысли его плавно потекли в сторону мамы, оставшейся на Татуине. Она и раньше снилась Энакину, но в последнее время все чаще приходила к нему во снах страдающей от боли, зовущей его и умоляющей помочь. Энакин не понимал, что это означало, но какая-то смутная тревога, что у Шми не все так хорошо, как предполагалось бы, снедала его с каждым днем все сильнее. Сразу после того как джедаи увезли его на Корусант, Шми выкупил местный фермер по фамилии Ларс, освободил ее и даже женился — как оказалось, он уже давно положил на нее глаз, но средств одновременно на мать и сына у него не хватало. Зато когда помеха в виде мальчика, за которого Уотто заломил астрономическую цену, была преодолена, Шми получила долгожданную свободу, и у Энакина по этому поводу были довольно смешанные чувства. С одной стороны он был счастлив, что мама была избавлена от рабства, но с другой казалось, что она променяла одну неволю на другую и вышла замуж за этого Ларса исключительно из чувства благодарности. Когда они с Оби-Ван как-то раз пролетали мимо Татуина, Энакин так достал своего учителя нытьем, что соскучился по матери, что Оби-Ван сдалась и позволила ему навестить Шми. Мама выглядела хорошо и была вполне довольна своей новой жизнью, но странное чувство, называемое, скорее всего, упрямой ревностью, так и осталось с Энакином, когда они покидали Татуин. Оби-Ван велела ему не быть эгоистом, когда он рискнул высказать при ней свое мнение об этом Ларсе, и Энакин понял, что она была права. Просто как-то так вышло, что в жизни Шми всегда был только сын, и появление мужа и пасынка, которым она теперь дарила свою заботу, предназначенную раньше Энакину, сделало его, мягко говоря, параноиком. Глядя на любовь в глазах родителей Падме, молчаливо адресованную друг другу, теплые семейные шутки, понятные только им, Энакин искренне надеялся, что его мама тоже получила все это и теперь была счастлива. Тогда что бы все эти сны могли значить? Может быть, с ней самой все было в порядке, просто Сила таким образом предупреждала об опасности именно его? Не грозила ли она Оби-Ван? Они впервые отправились на задания порознь, и если мастер просила его не наделать никаких глупостей, Энакин в свою очередь, терзаемый дурными предчувствиями, хотел лишь одного: чтобы она не пострадала. В маленькой комнате Падме не было той роскоши, что царила в ее сенаторских апартаментах на Корусанте, и тем более странно смотрелась она, облаченная в придворный наряд, сидящая на простой деревянной кровати, заваленной пухлыми самодельными подушками. Энакин же, привыкший за годы жизни в Храме к минимализму, и вовсе не вписывался в эту картину. Ему было здесь неуютно, но Падме, показывающая ему голоснимки, иллюстрирующие разные этапы ее детства и юношества, казалось, этого не замечала. Впрочем, главное, что сенатор была довольна. После продолжительного полета на общественном крейсере в компании беженцев и нелегалов они оба нуждались в простой домашней обстановке. Энакин уже успел забыть, что это такое — по-настоящему дома он себя чувствовал только в их с мамой квартирке, арендуемой для них Уотто. Как бы ни была хороша Падме, сколько бы Энакин ни пытался отвлечься, созерцая ее в красивых, а порой и откровенных платьях, но детская влюбленность так и не переросла в прекрасное и светлое взрослое чувство. Он смотрел на нее — и видел Оби-Ван, с ее убранными в аккуратную прическу волосами и пронзительным взглядом. Провел пальцем по скуле Падме, когда в их разговоре образовалась пауза. Странное дело, но у Оби-Ван была родинка на том же самом месте, что и у Падме. Энакин ожидал, что сенатор не станет терпеть вольности, которые он позволял своим рукам, и уж точно шлепнет его по ладони, особенно после ее категоричного «Он не мой парень» в доме своих родителей, но Падме, кажется, совсем не собиралась этого делать. Наоборот, она задумчиво и глубоко смотрела на него, приоткрыв влажные губы, словно просила поцеловать ее… Ну Энакин и поцеловал. Впоследствии он сам не мог объяснить себе столь странное решение — думать об одной, но целовать в это время другую. Как-то это было… неправильно. Нечестно по отношению к ним обеим. Но прежде чем он дошел до этого философского умозаключения, Падме мягко отстранила его, словно опомнившись. — Нет, — в ее голосе появилась суровость. — Нам нельзя этого делать. — Ты права, — незамедлительно кивнул Энакин. — Извини. И больше они к этому не возвращались. По крайней мере, по его инициативе. Охрана сенатора вовсе не подразумевала постоянную бдительность и пальцы на световом мече, готовые в любой момент активировать его для защиты. Вместо этого они гуляли по Тиду и устраивали пикники в красивом месте, которое показала Энакину Падме: это был цветочный луг, окруженный водопадами, где паслись странные, даже слегка уродливые, но мирные и дружелюбные животные. — А можешь показать, как это работает? — Падме отчего-то сильно заинтересовалась способностью джедаев влиять на разум других существ. — На тебя не подействует. Ну или придется слишком сильно постараться, но тогда это может уничтожить твой мозг. А я не хочу лишить планету Набу перспективного сенатора, а самого себя — общества прекрасной леди. Она рассмеялась. Энакин тоже хмыкнул, хотя на самом деле ему было не до смеха. — И потом, у меня уже был печальный опыт в этом деле. Из-за него мы с мастером… оказались в немилости сразу у многих, включая Высший Совет. — Даже так? — заинтересованно сдвинула брови Падме. — Именно так. Мы были на Тойдарии, и король Катуунко проявлял ужасную твердолобость. Даже мастер Оби-Ван не смогла до него достучаться, хотя она — прирожденный дипломат. А я как увидел этого короля, сразу вспомнил Уотто… в общем, этот тойдарианец просто вывел меня из себя, и я предпринял попытку воздействовать на его разум. А он не поддался и просек это. И нас обвинили в некомпетентности и неуважении к народу Тойдарии. В общем-то, они оказались правы на мой счет, но мастер получила нагоняй совершенно незаслуженно. — У всех нас бывают ошибки, они помогают совершенствоваться, — Падме коснулась его предплечья ладонью. — Знаешь, сколько мне пришлось выслушать критики в свой адрес, пока я была королевой? Но меня сделали сенатором, значит, мой народ доверяет мне. И я не имею права подвести их, но вместо этого вынуждена отсиживаться в безопасности, пока решается судьба Республики! — недовольно закончила она свою пылкую речь. — И без тебя, конечно же, не смогут принять ни одного закона, — поддел ее Энакин. — Смогут, конечно. Но мое отсутствие сильно повлияет на решение Сената. Они решат, что я струсила, а значит, не уверена в своих собственных убеждениях. — На мой взгляд, этот ваш Сенат вообще не имеет никакого смысла. Рот Падме образовал идеальную букву «о», и Энакин понял, что умудрился оскорбить девушку в самых лучших чувствах. — Я имею в виду, — поспешил разъяснить он, пока она не вспыхнула и не начала доказывать его неправоту, — что Сенат так или иначе не в состоянии прийти к единому мнению. Всегда остаются недовольные, отсюда все эти заговоры и покушения на жизни своих же коллег. Нужна такая система, чтобы люди спокойно и без истерик могли обсуждать проблемы и находить наиболее благоприятные решения для всего народа, а не только для своих кошельков, — на этих словах Падме не выдержала и попыталась возразить: — Вообще-то мы так и поступаем! — Так поступаешь только ты и еще два-три политика. — А ты, я смотрю, большой специалист по политикам, — съязвила Амидала, правда, сопровождались эти слова широкой улыбкой. — Вот видишь! — Энакин ткнул в нее пальцем. — Даже сейчас вы, госпожа политик, спорите на ровном месте! Не сомневаюсь, в Сенате дела с этим обстоят еще хуже. — Ничего себе, на ровном месте, — ввернула она. — Что касается вас, господин джедай, то вы слишком много о себе думаете, раз позволяете себе такие высказывания в адрес сенаторов. — А я еще не джедай, — передразнил ее Энакин. В приемной королевы Падме заявила, что его мнение не учитывается, поскольку он пока всего лишь падаван. — Я еще только учусь и делаю ошибки, мне простительно. — Значит, я научу тебя разбираться в политике, — загорелись глаза Падме, усевшейся на своего любимого конька. Но и Энакина так просто было не заткнуть. Оби-Ван вроде бы с этим уже давно смирилась, а вот Падме ждал большой сюрприз. — Мое дело — махать световым мечом и обеспечивать важным политическим задницам безопасность, чем я в данный момент и занимаюсь. Это, кстати, позиция твоего обожаемого Сената — джедаям в политике не место. Мы не лезем друг к другу, и всех это весьма устраивает. — Тогда весь наш разговор теряет всякий смысл, — подытожила Падме. — Не совсем. Джедаи заботятся о благе народа, а вот у Сената с этим большие проблемы… И все понеслось сначала, а кончились дебаты тем, что не на шутку раззадорившаяся Падме с кулаками повалила Энакина в траву, хохоча до колик. — Да ты просто дразнишь меня! — Как я смею дразнить такого грозного сенатора?! Подошедший пугливый шаак фыркнул длинным хоботком, чтобы понять, что происходит, и почему двое молодых людей устроили нешуточную борьбу в траве — вернее, девушка пыталась поколотить парня, а он старательно делал вид, что отбивался от ее крошечных, но метких кулачков, хотя ему ничего не стоило сбросить ее с себя или вовсе оказаться сверху… В какой-то момент Падме вдруг прекратила эту дурацкую, но крайне веселую игру и сделалась серьезной. С лица Энакина тоже сползла улыбка, ибо все это не предвещало ничего хорошего. Так оно и вышло. Падме прижалась сладкими, еще хранившими вкус яблок губами к губам Энакина, и это было так неожиданно, что в первую секунду он опешил… …Вос отодвигает пышные волосы Оби-Ван с ее плеча, стягивает с него тунику, обнажая матовую кожу, и припадает к ней губами… …а потом ответил на поцелуй. Руки как будто оторвались от тела и обрели собственную жизнь, Энакин даже не думал над тем, что творит, просто сжимал платье Падме, оголяя ее ноги и бедра, а потом перекатился и подмял тяжело дышавшую девушку под себя. Непривычная теснота в брюках в первое мгновение смутила, но отступать уже было поздно. Слишком сильным было взаимное нереализованное желание, и он, отбросив то, что было принято называть порядочностью, спустил брюки вместе с бельем до колен. Ощущений навалилось столько, что выцепить из этого клубка какое-то одно было практически нереально — он джедай, ему девятнадцать, он влюблен до умопомрачения, и ему отдается красивая девушка, та, которую он мог бы выбрать своей судьбой, но случилось так, что жизнь или Сила — он понятия не имел, кто именно — распорядилась иначе. Падме вскрикнула от удовольствия, выгибаясь под ним и ловя его губы своими, что было весьма кстати, потому как с губ Энакина уже было готово сорваться вовсе не ее имя… Когда все закончилось, они еще долго лежали в траве и не могли привести дыхание в норму. Во всяком случае, не могла Падме, Энакин же мерно вдыхал и выдыхал через нос, но ему казалось, что легкие навсегда разучились делать это самостоятельно, а может, та часть мозга, которая отвечала за безусловные рефлексы, отключилась, и ему приходилось самостоятельно контролировать каждый свой вдох и выдох. Внезапный тихий смешок со стороны Падме заставил его замереть и приготовиться к каре небесной. Однако небо над Набу по-прежнему было безмятежно голубым, но мир для Энакина навсегда перевернулся, и он потихоньку начинал проникаться презрением к самому себе за эту слабость. — У меня трава в волосах… и не только там… кажется… — Падме рассмеялась и закрыла лицо ладонями. Отчего-то это принесло Энакину облегчение, и в следующий миг смеялись уже они оба. Однако после ужина что-то неуловимо изменилось между ними, и добрую половину вечера они провели в напряженном молчании, изредка нарушавшемся лихорадочно подбираемыми натянутыми фразами. На Падме был сначала ужаснувший, а затем все время отвлекавший Энакина наряд — обтягивающее, словно вторая кожа, платье с низким корсетом, больше показывающем грудь, чем ее скрывавшим, а мрачная гостиная, освещаемая лишь ярко пылающим огнем в камине, добавляла интима, что тоже не способствовало душевному равновесию юного джедая. Они ни разу не упомянули случившееся между ними на пастбище шааков, и все же эта внезапная близость так и висела между ними, требуя если не продолжения, то как минимум разговора. Энакин искренне не считал, что малодушно воспользовался Падме, в конце концов, она сама начала все и хотела этого явно не меньше, чем он, вот только что теперь ему было со всем этим делать? Разговор определенно требовался, если он не хотел прослыть джедаем-подонком, который соблазнил сенатора, думая в самый интересный момент о другой женщине. — Ммм… Падме… — Эни, я… Они произнесли это одновременно и уставились друг на друга круглыми от неожиданности глазами. Этого оказалось достаточно, чтобы в гостиной снова тяжелыми тучами повисло молчание. — Говори ты, — слегка охрипшим голосом все-таки проговорил Энакин. Падме помолчала еще немного, теребя тонкими пальцами свой шарф. — То, что между нами произошло… я не должна была этого допускать, прости. — Я сделал что-то не так?.. — похолодел от ужаса Энакин. Опозориться в свой первый раз с девушкой — это он мог запросто. О Падме он тогда даже не думал, а особенно о том, получила ли она от близости с ним хоть какое-то удовольствие. Но она сжала его руку своей, давая понять, что она на его стороне: — Нет-нет, все было прекрасно… Я о другом. Ты готовишься стать джедаем, а я — сенатор, и наши отношения могут сыграть против нас. Против нашей репутации. — О, так ты об этом… Не беспокойся, — к Энакину вернулась уверенность, и он сжал прохладные, несмотря на камин, пальцы Падме и поднес ее руку к губам. — Это останется между нами. Это только наше с тобой дело, никаких сплетников не касающееся. Не принимай все близко к сердцу, это был всего лишь секс. Все им занимаются. Всего лишь секс? Сила, он действительно только что сказал это вслух? Еще вчера он даже думать об этом стеснялся, не то что произносить, несмотря на то что к Оби-Ван это не относилось. Но он любил ее и, разумеется, желал с ней близости… не примитивного совокупления в пользу инстинктов, а единения не только тел, но и душ… и всей этой прочей романтической лабуды, вдаваться в которую сейчас у него не было ни сил, ни возможности. Разговор шел серьезный, и требовалось сохранять разум в тонусе, а не витать в облаках. — Прости, это прозвучало грубо, я не имел в виду, что нам нужен был друг от друга только секс, это было приятное времяпрепровождение, и ты мне очень нравишься… — понял он, что сболтнул глупость, потому постарался предельно деликатно выпутаться из сложившейся ситуации. Слава Силе, Падме, кажется, поняла, что он пытался до нее донести, и не обиделась. — Ты тоже мне нравишься, Энакин, но давай просто сделаем вид, что… — Ничего не было, — с радостью подсказал он, и Падме неуверенно кивнула. — Это будет отличным решением. Впрочем, прозвучало это несколько фальшиво, и она это уловила. Дальнейший разговор пошел на нейтральные темы, не касаясь ни политики, ни их псевдоотношений, ни джедаев, вообще ничего того, что могло бы спровоцировать новый всплеск ненужных эмоций. В конце концов, они все еще оставались друзьями, и Энакин намеревался сделать все для того, чтобы ими они и оставались, хотя ему все еще было жаль, что он не мог заново влюбиться в девушку, которая была реальна, которая была рядом с ним и которая, судя по всему, начинала проникаться к нему больше чем просто дружеской симпатией… Но об этом он подумает как-нибудь в другой раз. Для одного дня впечатлений было более чем достаточно.