***
Азуми никогда не считалась ойран, а, скорее, славилась как гейся: услада глаз, сладкая патока обманчиво-кротких и остроумных высказываний, сдержанная прелесть выказываемых эмоций — тех самых,
правильных, — грациозность и статность всякого телодвижения. Такой она, принцесса не по крови, но по естеству своему, известностью слыла растянутые в
славное угасающее десятилетие года.
Благодетельная и правильная, она трепыхалась в предсмертной агонии под тем, кому отдалась по добровольной нужде. Азуми с поистине кровожадным энтузиазмом уничтожала себя — ту, которую знала или ошибалась, что знала — умоляюще подставляясь под всякую скупую, жестокую и безучастную ласку Озая.
Бледный блеск молодой луны воровато заглядывал в покои сквозь тонкую щель заунывно скрипящих ставен, стыдливо скользил по болезненно-бледной, точно иссушенной, коже бывшей принцессы, едва-едва попадая на ее отсутствующее лицо. Она не знала, о чем размышлял Лорда Огня, когда скользил небрежно по ее распахнутому кимоно, отпечатывая горяче-равнодушные прикосновения на ее обнаженной груди и животе — ласки, даже самой незначительной, в этом было ни сыскать. Женщина не смела настаивать, угнетенная его напором, но посмела переместить его ладонь себе на шею, когда мужчина снова прильнул к ней, вдавливая в удушающую тесноту между его собственным телом и слегка шершавой деревянной панелью королевских покоев — он взял ее ровно там же, откуда она и пришла, с жалобным стуком захлопнув потайную дверь.
Азуми буквально безмолвно умоляла его сломать, раздавить, раскрошить ее тонкую шею с медленно, будто лениво, нехотя, бьющейся жилкой, меж его пальцев. Он не знал, что она чувствовала — лишь наблюдал снисходительно, как метались разрозненные, рассеянные мысли в ее расширенных почти до потери золотой радужки зрачках. Она не ощущалась ничем примечательным, кроме, пожалуй, опиумного дурмана, оседающего на языке фантомом всякий раз, когда она норовила уткнуться в его губы точно жалкий слепой котенок. Глаза же ее заволоклись дурманной поволокой — такие же потерянные и расплывчатые, как не упокоенный призрак ее дочери, имя которой срывалось с языка женщины в опиумном бреду изредка и против воли.
Существовала ли она когда-то?
Та Азуми, блеск глаз которой не затухал в облаке безудержных и бессмысленных гедонистических и деструктивных порывов… В кружащей хаотично феерии, однако, она находила себя с сомнительно завидным постоянством: грандиозные палаты дворца, шумные улицы столицы, кипящее буйство войны. В леденящей кости постели Лорда Огня или в разгоняющей жаром кровь битве — не имело значения — она бежала-бежала-бежала от себя самой. Вырывая и изводящее прошлое, и изуродованное настоящее из себя безжалостно почти под корень, Азуми руководствовалась убеждением о том, что ей станет легче дышать, когда все то, живое, трепещущее и так мешающее не чувствовать, наконец, исчезнет.
Она ненавидела саму
жизнь в себе и, все же, горела ярко-ярко, сияла ослепительно и притягательно: вся позолоченная — вылитое живительное солнце. Она сгорала до ничтожного пепла от своего собственного жара, когда его накапливалось в губительном пресыщении. Она леденела, костенела, оборачивалась в продуманные скрупулёзно образы, обещая себе больше никогда не гореть… до последующего возрождения. Она, раз за разом ведомая своей истинной сущностью, возрождалась все менее и менее целительно-теплая, а все более и более губительно-обжигающая.
Солнце, отравляющее своим светом, выжигающее до иссушения — в ней теплилось так мало жизни и пылало так много разрушения.
А потому умоляла Озая всякий раз, когда оказывалась рядом по собственному добровольному принуждению, потому как не имела сил сама — уничтожить. Доломать то, что ныло болью, обжигало стыдом, расковыривало гниющими сожалениями о прошлом где-то там под ребрами… если бы только обладая ею он мог захватить и растворить все, что беспокоило, она бы присягнула ему на посмертную верность.
Эфемерное облегчение наступало только тогда, когда опиум отравлял ее душу, а Озай — тело.
Азуми поддалась охотно, нетерпеливо насаживаясь до основания — ее по-прежнему аристократично заточенные ногти с первобытной, точно дикой ненавистью скользнули по ощутимо-перекатывающемуся мускулистому предплечью. Озай зашипел, сглатывая напрашивающееся не по статусу ругательство, и вжал женщину в стену так, что загорели вросшие в его грудную клетку и деленные почти на двоих, как горячее дыхание, легкие. Женщина агрессивно прорычала, обездвиженная и лишенная всяческого маневра. Лорд Огня пресёк ее норовистую попытку взбрыкнуть, заводя худосочную и жилистую ногу женщины себе за поясницу. Ее обманчивая податливость сменилась цепкой, едва ли не липкой хваткой — Азуми, почти невесомая, бесстыдно повисла на торсе Озая, ненасытно поддаваясь бедрами вперед.
Она жаждала забытья не в удовольствиях, а в боли — вовсе не оттого, что ощущение привычным было, а потому, что облегчало душу исправнее всякой исповеди… Агни, думалось, проклял ее, поломанную и неисправную, с рождения.
— Тише, — он нахмурился неодобрительно.
Женщина изводила мужчину до одури даже когда дышала; деленными же на двоих ночами он избегал смотреть в ее пустые, бездонные глазницы, а разобщенными на людях днями он игнорировал ее заговорщический и всезнающий взгляд, который обдавал его спину покалываниями даже тогда, когда она глядела мельком, воровато, исподлобья.
— Давай, — о чем она просила — о завершении, о продолжении или же об уничтожении осталось меж строк, а сам Озай не расщедрился на разъяснения даже самому себе. Азуми и не думала сдерживаться, а, напротив, позволила своим всхлипам и рваным вздохам перерасти в заманчиво украденные против воли самого властелина мира стоны. Прежде, чем мужчина смог как-либо отреагировать, она накрыла его губы своими, кусая до привычно горько-соленого привкуса, до проступившей скудно и стыдливо, точно румянец молодой девицы, крови. Лорд Огня презирал ее распущенность и вседозволенность, но по иронии был именно тем, кто допускал это «сквозь пальцы» с некоторым иррациональным постоянством.
Женщина содрогнулась, позволяя ему закончить, и замолчала, погруженная в свое сладкое-долгожданное и кратковременное забытье: зыбкое, как и опиумный дурман, обещающий развеяться с наступлением нового дня.
Удовольствие мешалось в ней с больным и безобразным надрывом — Озай ощущал это, скользя пальцами по изгибам ее податливого и покрытого влагой тела. Разморенная негой и слегка вибрирующая в его руках, Азуми была отстраненной и пораженной, но не настоящим моментом, а лишь досаждающим прошлым: оно разъедало ее изнутри, словно смертельная болезнь.
Лорд Огня позволил ослабленным ногам бывшей принцессы соскользнуть с его торса, снисходительно помогая ей опуститься на отрезвляюще-леденящий босые стопы пол. Женщина ощутимо покачнулась, точно безнадежно пьяная, и безмолвно отодвинула наспех запахнутую панель. Подрагивающие и болезненно-тонкие руки безучастно скользнули по слегка шероховатой деревянной вставке — на этот раз Азуми ушла, не задерживаясь ни на мгновенье.
Озай опустил хмурый взгляд под ноги — туда, где преступным доказательством их связи жалко валялся оставленный непреднамеренно шелковый оби. Она даже не стала запахивать свое кимоно, словно надеялась захворать, бродя в потайных каменных ходах так долго, как только могло позволить ей собственное утомленное тело.
Лорд Огня знал безо всякого сомнения, что Азуми, слепо ища спасения в страданиях больших, чем уже пережила за всю свою жизнь, была обречена только на больную и истощающую зависимость… знал, но никогда бы не сказал.
