#зановородиться

Оно пришло в начале апреля, в одну неспокойную, одинокую ночь, затесавшуюся меж двух страшных, прекрасных, полных жизни дней. Я вышел на балкон босой, в мокрой футболке, с мокрыми волосами, совершенно счастливый, до одури одинокий и полный любви к миру. Я помню влажный запах дерева, металлический, ржавый запах балконных перил, их неровную мокрость под своими ладонями и ту же неровную, отдающую в пульс любовь, которую перекачивало мое громадное, всеобъемлющее сердце; «что, если я люблю тебя?» — думал я отчаянно, с восхищенным, радостным причитанием, «что, если», «что, если я». Что, господи, если я действительно?.. Это чувство было таким огромным, что могло бы накрыть всю страну огромным облаком; оно окутало бы старые улочки Калининграда, впиталось в отливающую радугой брусчатку Красной Площади, укрыло бы плотным туманом Родину-мать в Волгограде, и птицы врезались бы в маяки, и корабли бы потеряли ориентиры, и отменялись бы рейсы в аэропортах, и куски моей любви можно было бы резать ножом и раскладывать по тарелкам. Любовь для всех страждущих, тех, кто нуждается. Я любил О., как любят хорошие книги и фильмы, я любил О. за то, что это был О., за то, что он меня менял, за то, что он легок, смешлив, умен, за то, что это был «О28», как я его называл, заковав в цифры нашу разницу в возрасте, которая была на год младше меня. Страдал ли я? О, безусловно, как самый несчастный подросток. Я страдал, как прыщавый, неказистый ботаник страдает по первой красавице класса, безнадежно, тоскливо, до дрожи и платонически («Смог бы я поцеловать его возле двери кабинета, в его гримерке, украдкой коснуться руки в закулисной темноте, перед оглушительными аплодисментами?»). Я писал стихи, втиснувшись в кресло в самолете, вжавшись в него так, чтобы никто не видел моего стыда, который оформлялся в строчки; рядом сидела Ира, и я лихорадочно, как безумный, записывал то, что шло само мне в руки. Выпестованное за пару лет и последнюю зиму чувство мучительно проедало червоточину из правого предсердия в самый центр, и я был оголтело счастлив, упиваясь своим страданием. Если когда-нибудь моих гадких стишков наберется на книжку, я обязательно попрошу включить в нее черно-белые портреты Иры — может быть, это поможет мне смириться с чувством вины, которое я испытываю все это время, посвящая все свои стихи О. У О. легендарные черные глаза, голос всегда полон лукавства, и когда я слышу его на другом конце провода, я каждый раз готов сорваться в небытие и сказать ему «а что, если я тебя ненавижу?». А что, если меня бесят твои глаза, которые все знают? Ты ведь, конечно, знаешь, и совершенно не пытаешься мне помочь, ублюдок. В голове у меня война, О. Я бы хотел осязать тебя, все вышивки на твоих щегольских пиджаках, вельветовые шнурки на штанах, ласково пропускать между пальцев шелковые платки, крепко сжать в кулаке какой-нибудь твой перстень и всей душой почувствовать его тяжесть, вогнать острые углы себе под кожу; я бы хотел вогнать себе под кожу тебя, внутривенно, пока не поплывет зрение. Боже, О., разве ты не видишь, что я плыву, как сопливый мальчик, от любви к тебе? Я так хочу понравиться, это омерзительно; твои письма в моем почтовом ящике автоматически помещаются в папку «важно», и я сбегаю со своих премьер, чтобы ответить на твой звонок. Я нахожу малейший повод заглянуть к тебе в кабинет, сесть на тот шаткий стульчик «для провинившихся» (чувствую себя в нем уютно — я виноват, боже, так виноват, мне смешно до истерики) или даже вальяжно развалиться на маленьком диване в углу, перекинув ноги через подлокотник, пока ты читаешь или пишешь что-нибудь. Я хочу, чтобы ты мне улыбался, чтобы ты меня хвалил, ценил, одобрял, хочу, чтобы ты меня касался или когда-нибудь рискнул — и погладил по голове, чтобы я умер (я млею уже сейчас от воображаемого тепла, пока на улице влажные весенние +5). Я хочу быть тем самым, хочу быть твоим и заявлять свои права на тебя, невозможные права, которых нет и не будет. Хочу «долго и счастливо», хочу гладить тебя по ладони, хочу наклониться к шее, обвить руками плечи, дышать, хочу забыть, чем все это чревато, что все это путь в никуда, хочу быть ласковым, хочу касаться губами кожи… О28… ты прожил целую жизнь, прежде чем я родился. А потом я потратил еще целую уйму лет, чтобы до тебя добраться и безвозвратно провалиться в эту бездонную яму, полную вязкой, липкой, черной любви. Когда я думаю, скольких людей ты в этой яме утопил, мне становится жутко, но от этого я люблю тебя только сильнее. Ведь ты не нарочно. Может, кого-то из них ты даже пытался спасти. Может, ты сейчас пытаешься спасти меня от очередной глупости, но я уже набрал 22 знака с пробелами и вопросительным знаком в конце. «Что, если я люблю вас?». Видишь, О., я славный мальчик — я возвращаюсь на «вы», как на знакомую тропинку в лесу. Я не потеряюсь в этом «вы», я этим «вы» придаю хоть какой-то лоск своему детскому чувству и отдаю должное уважение тем двадцати восьми счастливым годам без меня в этом мире. Я нажимаю «отправить» и улыбаюсь. Я ненавижу себя, но разве есть хоть какой-то смысл держать в тайне то, что написано у меня большими буквами на лбу каждый раз, когда я вижу его? Руки не слушаются, я не чувствую ног, и у меня зуб на зуб не попадает, но я ощущаю глубокое мазохистское желание наказать себя за то, что я все испортил. Так не поступают взрослые люди, ты должен был понимать. Он не поймет. Он не одобрит. Он разозлится. Возненавидит тебя. Припрет к стенке в своем чертовом кабинете и, злобно сверкая черными («легендарными!») глазами, скажет… — Ну и?.. — раздраженно говорит О., ставший вдруг реальным Олегом Евгеньевичем, Олегом Евгеньевичем, который прочитал мою смску мгновенно в час ночи и тут же перезвонил, и теперь говорит «ну и?», пока я, оторопевший от ужаса, вишу на другом конце трубки, скованный апрельским холодом. — Да так вот, Олег Евгеньевич, — я нашел в себе достаточно запаса беспечности, чтобы звучать беззаботно, — стоял на балконе и подумал, что вы — один из лучших людей, что встречались мне в жизни. — Вот как, — задумчиво отвечает он спустя одну проехавшую внизу машину. — А я тоже стою на балконе. Замечательный нынче апрель, да? — Холодновато, — я готов сойти с ума прямо сейчас. — Олег Евгеньевич? — М-м-м? — Я правда… ну, очень благодарен. — В смске про благодарность ничего не было, — насмешливо хмыкает он. — Но я понял. Я тоже тебя очень люблю, Саша. Ты хоть в носках стоишь? — Нет, — я смеюсь. — И голова мокрая. Он устало и нежно вздыхает. — Я люблю вас, Олег Евгеньевич. — Я понял с первого раза. Это чрезвычайно… м-м-м… приятно слышать, но я бы советовал тебе не говорить о благодарности в таких выражениях. И вообще, я не очень понимаю, за что ты можешь быть мне благодарен, — он начинает говорить быстро и торопливо, распаляясь. — Я в хвост и в гриву использую твой талант, и это вся моя заслуга. — Не прибедняйтесь. Я люблю вас. — Саша? — Я сказал, я люблю. — И что мне с этим делать? — Просто знайте. — Мне ничего с этим не делать? — А что с этим можно сделать? Я просто умираю, и у меня на роже все написано, когда я вас вижу, и это так стыдно, что я решил признаться, потому что, может, так станет легче… Пока он молчит и дышит, я успеваю трижды упасть и распластаться мокрым пятном на асфальте у себя под окнами. — А, — говорит он. — Даже так. Я сначала немного не понял. Саша? — М? — Ты пьян? — Нет. — Жаль, лучше бы ты сказал, что пьян. Можем поговорить завтра. Приходи… часов в девять. Можешь? — В театр? — Куда еще? — А о чем говорить? — Ты считаешь, говорить не о чем? — Я просто вас люблю. И я рад, что вы теперь знаете. Ничего не изменилось. Мне не нужны… ответы. Я просто хотел… перестать терзаться. Простите за высокопарность. — Какой эгоистичный подход, Саша, — вздыхает он. — Ты совсем не думаешь о том, что и я могу что-то чувствовать? Я осел на пол. Я перестал ощущать холод. Я перестал ощущать врастающий в легкие апрель. Я перестал существовать. Я взорвался. Это было как заново родиться. Собравшись из атомов и пустоты, я сказал: — Так скажите, что вы чувствуете. Станет легче. Мне стало. Я не требую ответов, продолжения, конца, мне ничего не нужно. Я хочу, чтобы было просто. Вы можете сказать, если хотите. — Я хочу тебя видеть. — Я не хочу, чтобы вы меня видели, — я звучу неоправданно жестко. О. вздыхает. — Ты чертовски талантливый мальчик, Саша Петров, — тихо говорит он. — И я совершенно покорен этим, и твоей искренностью, нервозностью, твоими деревянными коленками… Пока я обдумываю, почему у меня деревянные колени, он говорит, что я дубина, и я смеюсь. — Ты говоришь, что у тебя все написано на роже, так и у меня все написано на роже, проблема в том, что все это всегда можно прочитать как угодно. То, что написано на лицах — это что-то вроде исповеди сумасшедшего или «Улисс». Не каждому дано понять, — О. смеется, я прислоняюсь спиной к холодной каменной стене дома. — Саша, ради бога, зайди в дом, я отсюда слышу, как у тебя зубы стучат, и этот звук через всю Москву несется. — Скажите, что вы чувствуете, и я зайду. — Это шантаж, — ворчит он. — Я уже сказал, я тоже люблю тебя. — Это было… не в том контексте. — Я люблю тебя в любом контексте, Петров. В очередной раз заново родившись, я поднимаюсь с пола и захожу в квартиру. Меня окутывает приятным теплом. — Вы бы могли меня поцеловать? — Саша, не усложняй, — просит он. — Я говорю только о поцелуе. — Я напарывался на эти грабли однажды и жалею! — резко рявкнул он. — Не хочу… повторяться. — Я понял, Олег Евгеньевич, — смирно отвечаю я. — Спасибо. — Не пойми меня неправильно, — говорит он с жалостью, — но я действительно не хочу… чтобы в случае чего… если все пойдет дальше, а я, поверь, знаю себя очень хорошо… чтобы твое и мое грязное белье перетряхивали на каждом углу в интернете. — Я тоже не хочу этого. — Лучше всего будет, если мы забудем об этом разговоре, — я чувствую каждый грамм камня у него на сердце, потому что такой же камень придавил и мое. Я молчу. — Саша, пожалуйста, просто согласись. — Я люблю вас, — упрямо говорю я. — Но теперь я хотя бы знаю, что я не идиот. Он мягко смеется. — Теперь ты знаешь, что не ты один идиот. От смеха О. у меня снова срывается дыхание. Во мне дикость какая-то и нежность в ответ на его слова. Два идиота. О28. — Господи, — помраченно выдыхаю я и сажусь на пол прямо посреди темной гостиной, — я люблю вас так сильно, что я даже не уверен, что слово «люблю» правильное, Олег. — Еще немного и ты перейдешь на «ты», наконец-то, — отвечает он. — А хочешь честно? Меня и пугает, и радует сила твоих чувств. Чем сильнее чувства, тем быстрее и безболезненнее они проходят. Скоро все закончится, Саша. Возможно, уже завтра. Но я не собираюсь напоминать тебе об этом разговоре. Никогда. — Почему ты такой? — Какой? — Беспечный. Как будто… это не конец света. — Научился этому у тебя. И это не конец света. Я совсем не уверен, что это не конец света, но это самый радостный судный день, на который я мог рассчитывать. — Спокойной ночи, Саша, — мягко говорит О. — Мне стало гораздо легче, — говорю я. — Прости, если все это… некстати. — Ты даже представить себе не можешь, насколько это кстати. Не загоняйся. — Я стараюсь. Он отключается, и я еще пару секунд тупо слушаю тишину в трубке и в душе. Вот и все. Это всего лишь конец света. Завтра снова случится большой взрыв, и из ничего сотворится бог, и будет слово, и миллиарды лет тревог, терзаний, миллиарды лет, полных невозможности. И звезды будут сгорать и мерцать еще миллиарды лет, и будут еще миллионы апрелей, неназванных так, и миллиарды таких, как я, и миллионы таких, как О., и миллионы попыток встретиться среди миллиардов жизней, и в одной из них в одну весеннюю мокрую ночь я решусь набрать 22 символа, чтобы узнать, что все это было не напрасно.