Малиновый закат

      Часы оглушительно тикали.       Она с детства терпеть не могла этот звук, а Торнхилл был полон часов самых разнообразных видов — из дорогого, лакированного дерева, из тяжелого, будто бы необработанного дуба, и даже круглые настенные, казалось бы, максимально простые — но с золотой окантовкой. И от громкого, отчётливого тиканья скрыться было некуда.       Джей-Джей всегда понимал её без слов, и когда он ловил отчаявшийся взгляд таких же как у него тёмно-шоколадных глаз, то, неслышно ступая, подходил к часам, открывал окошко (или снимал их со стены) и останавливал стрелки длинными пальцами. Сейчас Шерил казалось, что каждый раз он забирал у себя целые часы жизни, всего лишь из-за того, что она не была достаточно смелой, чтобы сделать это самой, боясь реакции своей матери. А лучше бы она умерла вместо него.       Шерил вздохнула, и воздух бритвой вспорол гортань. Она шевельнулась, чуть меняя положение, и пружины кровати застонали под её весом. Господи, и правда, вот бы она умерла, а её любимый мальчик жил бы счастливой, правильной жизнью с Полли Купер, воспитывая двоих близнецов. Может, он бы даже назвал девочку «Шерил» в память о ней. Хотя она бы этого не хотела — вдруг бы она выросла такой же как она, такой же...       Ненормальной. Не такой, как нужно. Сплошным разочарованием и извращением.       Комок в горле стал таким тугим, что Шерил надсадно закашлялась, но чувство безумной тяжести никуда не пропало. Она свесилась над кроватью, молясь, чтобы её не вырвало — Сёстры так называемого Тихого Милосердия наверняка заставят её драить полы голыми руками — и почувствовала, как с подбородка капают слёзы. Боже, если бы в Ривердейле только знали, как часто Шерил Блоссом плачет. Они бы никогда больше и не взглянули на неё.       А она никогда и не позволит им узнать. Хватит и того, что родная мать ежедневно проходилась по ней словно каток для укладки асфальта, только ухудшая её психическое состояние, а отец собственноручно убил самого дорогого в её жизни человека — единственное, о чем Шерил жалела, так это то, что он умер раньше, чем она смогла спалить его заживо вместе с особняком.       Интересно, а если бы она всё-таки призналась своим школьным друзьям? Хотя друзьями-то их можно было назвать с натяжкой, и по большей части в этом виновата она сама — но подпускать кого-нибудь даже на йоту к себе ближе она не собиралась, потому что невыносимо смотреть в глаза человеку, которого ты считаешь другом, и врать, врать, врать... "Да, Вероника, мы с этим парнем неплохо повеселились, а как там у вас с Эндрюсом?". Шерил подавила очередной рвотный позыв. Врать ей всё равно приходилось — по крайней мере больше, чем она считала приемлемым. А ей бы хотелось просто посплетничать с подружками, как обычной девушке — очевидно, конечно, превосходящей большинство по многим параметрам — и ловить на себе полные восхищения, а не отвращения и неверия, взгляды.       Она ведь и так чуть было не выдала себя в этой отвратительной ситуации с Сент-Клером. Девушка поёжилась. Хотя, быть может, это один из выходов из ситуации — алкоголь, наркотики, ведь в бреду намного сложнее понять, чьи руки заползают тебе под платье, жадно ощупывая каждый сантиметр бледной кожи.       Шерил не помнила ни одного раза, когда она спала с парнем будучи трезвой. А её отличала исключительно хорошая память, и неважно, сколько она выпила накануне.       У неё была какая-то отчаянная, слепая надежда, что это всё неправда. Что мать права. Что единственная оставшаяся наследница рода Блоссомов не может быть гадким уродцем (но, судя по тому что она сейчас здесь, о всех её правах можно было забыть). Что она сумеет преодолеть в себе эту жуткую наклонность, если будет заставлять себя вести так, как все нормальные люди — нормальные девушки. Как Вероника, как Бетти, и как её сестра. И как все вокруг.       Но она не могла. Чем сильнее Шерил пыталась, тем яснее она понимала, что ничего не изменится. Просто она такая.       Ужасающая мысль выползала из темноты, окутывая её обманчивым спокойствием, грозясь перерасти в раскалённое добела пламя, которое сожжёт её всю, не оставив ничего — только лишь оболочку Шерил Блоссом, пустышку.       Шерил всхлипнула и облизнула солёные, растрескавшиеся пухлые губы. Нещадно хотелось пить, но она скорее уж умрёт, чем сама попросит Сестёр хоть о чём-то.       Может быть, они здесь сумеют её вылечить. Неважно, какими методами — но если смогут, она даже скажет Пенелопе «спасибо».

***

      — Я всегда тебя найду, разве ты ещё не убедилась? Даже в этом твоём ужасном мрачном склепе, который ты именуешь «домом».       Шерил недоверчиво фыркнула, но сердце её затрепетало, как крылья бабочки. Возможно, она всё же может позволить себе поверить хотя бы ей?..       — И как же ты меня отыщешь, позволь поинтересоваться?       Тони улыбнулась смуглыми сухими губами так, как ей не улыбался ещё никто, даже Джейсон.       — Просто оставь гореть свет в твоей комнате.