Family

      — Я сказал — нет.       Элайджа, поджав губы, неодобрительно смотрел на Клауса. И как ему это удаётся? Под этим взглядом гибрид чувствовал себя нашкодившим щенком. Вот так и предлагай помощь. Никакой благодарности. Как будто кто-то просил Элайджу лезть (спасибо, Ребекка). Конечно, откуда ему было знать, что ведьма так перепугается, что ошибётся с заклинанием? Что всё закончится этим? Бред какой. Клаус с новой подружкой Давины просто поговорить хотел, а Элайджа жути нагнал (и снова спасибо, Ребекка). И не собирался Клаус никого убивать, они сами виноваты. И вообще.       — У тебя есть другие варианты?       Чертовы ведьмы. Чертов Элайджа. Что за цирк? Чертова Давина.       Клаус, по правде говоря, уже устал спорить с братом. Не то чтобы именно сегодня так карты выпали, просто за последнюю тысячу лет ему порядком надоело чистоплюйство Элайджи (часто — совершенно неуместное). Подумаешь, проклятие. Попьёт его крови пару месяцев, что такого? Они же семья. Да и на фоне всего, что произошло в Новом Орлеане, включая постоянные попытки черт-знает-откуда-пачками-берущихся-врагов поймать их, выпотрошить и закопать на кладбище Лафайет и не менее частые появления на пороге недолюбливающих их вечно не вовремя воскресающих родственников, маленькое приворотное зелье для вампиров (или что это вообще было? (хотя какая, к черту, разница?)) не такая уж и большая проблема.       Хотя Клаус догадывался, в чем причина категоричности старшего брата.       — Элайджа, только ты в этой комнате считаешь это чем-то предосудительным. Или ты считаешь, что лучше умереть, чем пить мою кровь? Чувствую себя оскорблённым и униженным.       Элайджа в ответ на браваду презрительно фыркнул и отвернулся, нервно постукивая пальцами по подлокотникам кресла. Мог бы — покраснел. Настала очередь Клауса раздраженно вздыхать и закатывать глаза. Фрея и Ребекка с интересом переводили взгляд с одного брата на другого в ожидании того, чьи нервы сдадут раньше.       — Как смешно. Поправь, если я неправильно понимаю тебя, ты готов ежедневно подставлять мне горло? Серьёзно? Решил испытать новые ощущения? Или чувство вины заело?       Зли-и-и-тся. Кто бы сомневался. Бесится на пустом месте. Да, горло. Да, готов. Что не понятно? Ханжа, чтоб его.       Фрея, скрестив руки на груди, покачала головой. Полчаса назад ей едва удавалось сдерживать смех, пусть на душе и было неспокойно. Полчаса спустя происходящее стало вызыватьне то умиление, не то отвращение и ужас. Двоякое чувство, знаете. А ведь именно Фрея, обеспокоенная состоянием Элайджи, начала этот разговор пару часов назад…       — Тут я бессильна. Заклинание опасно, ты не можешь питаться кровью других существ, кроме Клауса, поэтому тебя так лихорадило на протяжении последних пары недель. Ведьма неплохо поработала, это, конечно, не смертельно… Хотя, насчет «не смертельно» я не до конца уверена, поэтому рисковать не стоит.       …тем не менее, это не значит, что её не позабавила вся эта ситуация. Нет, не так. Ситуация-то, сама по себе, была нехорошей, но вот от смущения Элайджи и откровенного флирта Клауса хотелось глумливо хихикать, прикрывая рот ладонями.       Что не удивительно, разговор зашел в тупик. Элайджа, вопреки доводам разума, ну, и лепету братьев и сестёр, похоже, правда собрался лечь на пол и помереть прямо тут, в Новом Орлеане, в холе их особняка, среди дорогой антикварной мебели и самых близких. Так поэтично.       — И с каких пор ты стал такой занозой в заднице, Эл? А, нет, постойте, всё как обычно! Ауч! Бекка!       Ребекка, злорадствуя, ехидно улыбнулась, поглядывая на потирающего затылок младшего брата. Дошутился, клоун.       — Ладно, — Фрея решительно направилась к выходу, по пути взяв за одну руку Ребекку, за другую — Кола, — мы вас, пожалуй, оставим.       Не обращая внимания на возмущенное шипение младших, ведьма захлопнула за собой дверь. Клаус, проводивший нерадивых родственников нечитаемым взглядом, преувеличенно недовольно цокнул языком и лениво потянулся. Тем временем, усталый Элайджа устало откинул голову на спинку кресла, не менее устало прикрыв глаза. Тавтология тавтологией погоняет, подумал Клаус, но как ещё ему, черт возьми, описать состояние старшего брата? Он — художник, в конце концов, а не поэт.       С уходом брата и сестёр Элайджа облегчённо выдохнул, и тело Первородного, напряженное, как струна, расслабилось. Не стоило говорить о подобном в их присутствии, ох, не стоило. Пошлые шутейки Кола и Ребекки будут преследовать его еще о-очень долго, звуча из каждого уголка этого дома. В лучшем случае. Возможно, и всего города.       — Элайджа, бога ради, прекрати ломать комедию, — растягивая гласные, протянул гибрид, — обещаю, что не буду подшучивать. В конце концов, это частично моя вина, значит, мне разбираться с последствиями…       — Это не решение, Никлаус, а твоя очередная прихоть. Я на это не куплюсь.       — Нервишки шалят? Боишься, что зверёныш из красной комнаты отгрызёт мне голову? Брось, я куда сильнее тебя.       Клаус неожиданно резко поднялся и, шально улыбнувшись открывшему глаза удивлённому старшему брату, замер у мини-бара.       — Что ты задумал? — недоумённо спросил Элайджа, растерявшись от быстрой перемены настроения гибрида.       — Как и всегда, я собираюсь подтолкнуть тебя к более активным действиям, — он взял бутылку виски, наскоро осмотрел её и, кивнув своим мыслям, продолжил, — это поможет тебе решиться.       — Не думаю, что алкоголь уместен в моём состоянии, — усомнился Древний, вновь теряя интерес. Он уже было собирался уйти, поговорить с Давиной или, быть может, убедить Фрейю помочь ему, а не «сталкивать» с братом в самом мерзком смысле этого слова.       — Алкоголь нет…       Громкий звон от удара стекла о дубовый стол заполнил всё пространство. Элайджа дёрнулся на источник шума и тут же замер, пораженный.       -…а вот кровь — да.       Элайджа сжал руки в кулаки, сцепил зубы, с шумом втянул воздух в легкие и тут же пожалел об этом. Гибрид знал, брат буквально пожирает его глазами. Его, Клауса, пропоровшего себе шею гребаной розочкой от бутылки. Стекло вошло глубоко под кожу, Клаус рванул его на себя и отбросил осколок в сторону. Вампиры едва ли обратили внимание на шум. Взоры братьев были прикованы друг к другу. Белая футболка Клауса за доли секунды пропиталась кровью. Элайджа зарычал, теряя контроль над собой.       Сознание затягивало, засасывало в черную дыру. Оставалась лишь слепая жажда, выворачивающая внутренности наизнанку.       Клаус упёрся руками в стол позади себя, загнанно дыша. В гостиной запахло железом, терпко и вкусно. Испить чужой боли, сладко-солёной, венозно-бордовой, артериально-красной хотелось невыносимо. Элайдже чудом удавалось держать себя в руках, тогда как рана на шее его могущественного, но невероятно заносчивого и наглого младшего брата уже затянулась, характерно для бессмертных не оставив на коже и следа.       — Я всегда поражался твоему терпению…       Кулак больно впечатался в скулу. Клаус, поморщившись, без тени улыбки встретил свинцовый взгляд темно-карих глаз. Элайджа смотрел мрачно, так он смотрел на гибрида редко, настолько редко, что почти никогда. Крепко схватив Клауса за подбородок, вампир, мазнув черными зрачками по родному лицу, грозно, но тихо потребовал:       — Никогда. Так. Не. Делай.       — Почему? Тебе так тошно? Противно? Желать крови собственного брата для тебя слишком?       — Мы не животные, Никлаус!       Упрямый, с долей презрения и превосходства над всеми. Как же Клаус порой его ненавидел. Даже он не умел так смотреть, так превозносить себя. Оправдывать, лицемерить, делать вид, что лучше, что умней. Самолюбивый сукин сын. Себе-то хоть не ври, Элайджа.       Гибрид вывернулся из цепкой хватки и в один рывок прижал старшего вампира к ближайшей стене. Передавив локтём одной руки чужое горло, второй рукой цепко сковав широкие запястья до фиолетово-черных отметин, Клаус наклонился к лицу Элайджи, почти вжимаясь своим лбом в его, и зарычал, выпуская клыки:       — Ошибаешься.       Клаус вгрызался в собственную плоть, до глубокой раны на руке, пока кровь не хлынула, пачкая рубашку и пиджак Элайджи. Последний, шипя и скалясь, пытался освободиться, дёргаясь и выплёвывая витиеватые ругательства. Клаус на это усмехнулся и, не дав себе времени на раздумья, набрал полный рот собственной крови и впечатался губами в губы Элайджи. Отпустив его шею, Клаус пальцами, сильно, до хруста, надавил на челюсть брата, подчиняя своей воле. Гибрид протолкнул язык меж разомкнувшихся губ, и, не дав отстраниться, заставил Элайджу выпить всё, до последней капли. Лишь после этого он, довольный проделанной работой, отстранился, пробежался языком по своим губам, слизывая солёные капли.       — Как ни странно, небо не упало нам на голову. Стоило устраивать сцены? И прошу, не делай вид, что тебе всё равно, Элайджа. Я же чувствую, что ты возбуждён. Обойдёмся без нотаций? Не стоит затягивать, или придётся объяснить Фрейе, что в нашей семье трахаться друг с другом — нормально. Правда, для бедняжки это может стать большим ударом. Если, конечно, она сама не догадалась о наших…хм… особых отношениях…       — Никлаус, помолчи.       Клаус толкнул брата, вынуждая того снова сесть в кресло и скользнул на его колени. Мучительно-медленно опустился, прижимаясь, притираясь бёдрами.       — Всё как в старые времена. Ты ведь знаешь, как я не люблю перемены, — как ни в чем не бывало, сказал гибрид.       — Ты больной.       — А ты лицемер. Разве мы не идеальная пара? И, к слову, у тебя стоит. На меня. Но знаешь…       Гибрид разорвал когтями рубашку брата, стянул свою футболку через голову, привстал, стаскивая джинсы к чертовой матери, и ухватился за пряжку ремня на брюках Элайджи. Вампир, прикрыв глаза, сглатывал вязкую слюну, отгоняя неуместные мысли. Хотя, как их отгонишь? Если Клаус в следующий миг воплощает их в реальность одним движением.       -…ты прав. Мы — не животные…       Вампирам не нужна растяжка, да и смазка, в общем-то, тоже. Только кровь, только блядский хардкор. Клаус опустился на член старшего неожиданно резво, до основания, низко и болезненно застонав. Не обращая внимания на дернувшегося под ним Элайджу, очевидно, не ожидавшего такой прыти от жадного до прелюдий брата, гибрид облизнул пересохнувшие губы и, привстав, резко двинулся назад, выгибая спину и мучительно сводя брови на переносице. Заодно почти ломая, стирая в крошку ключицы старшего вампира, в плечи которого вцепился смертельной хваткой в порыве страсти. Элайджа, зарычав, в грубой ласке провёл руками по бёдрам Клауса, надавливая, вынуждая, раз уж начал, двигаться быстрее.       -…мы гораздо хуже.       Это было отвратительно: то, как Элайджа имел собственного брата, скользя по его крови меж широко разведённых ног, впивался в его шею, пил большим глотками; то, как Клаус вскрикивал или, глухо рыча, выдыхал его имя, полосовал когтями предплечья и бока окончательно сорвавшегося с цепи древнего вампира.       Член с каждым толчком входил все глубже, стоны становились громче. Жестко вбиваясь в скулящего гибрида, Элайджа обводил языком татуировку брата, слизывая солёный пот с кожи, прихватывал зубами кадык, до синяков сдавливал рёбра младшего брата насаживая на себя, не жалел его, зная, что раны затянутся. Натягивал на себя до шлепков кожи о кожу. Чтобы ни миллиметра между. Чтобы нутро горело от наслаждения, от неправильности происходящего.       Всё казалось каким-то сюрреалистичным. Живописный образ брата, жалобно стонущего над ним от удовольствия, выглядел насмешкой подсознания. Игрой больного разума.       Вспышкой света под веками, горячей лавой по венам, огнем по нервным окончаниям — оргазм.       Это не игра. Увы.       Элайджа смотрел в потолок. Ну, вот опять. Как сто, двести и триста лет назад.       Первородный поднялся, огляделся в поисках хотя бы брюк, даже не надеясь на целостность рубашки и пиджака.       Гибрид с удобством расположился в кресле (Элайджа, скорее всего, сожжет его при первой же возможности (не Клауса — кресло)), закинув ноги на журнальный столик.       — Элайджа, принеси второй положительной, — и ведь не просит — требует.       Лежит себе, довольный, улыбается, язва. Ни дать, ни взять — зверь. И плевать он хотел на то, что раз за разом всё вращается по кругу. На то, что сиюминутные низменные желания несут в себе лишь отвращение и убогую ненависть к жажде давно проклятого, развращенного тела. Какая разница? Должно ли им быть хоть какое-то дело до того, что их отношения построены на бесконтрольной привязанности и грязной, невыносимой, жгучей до боли не то ненависти, не то любви?       С другой стороны, о чем это Элайджа думает? Ничего не меняется. Клаус потуже затянет ошейник на его шее, намотает веревку (хлипкую, на самом деле, один рывок — и свобода, но зачем?) на кулак и будет держать так долго, как только сможет.       Жаль, конечно, что и держать-то особо не нужно. Элайджа останется, загнётся, задохнётся, отравится, сделает всё, что угодно, но никогда не оставит его.       Он принимает желания Клауса как должное. И оттого размытые грани от слова «нормально» до фразы «не им судить» будут рвать Элайджу до дня его кончины.       Он слишком долго всматривался в бездну. И дождался. Она, наконец, взглянула в ответ. И утянула его во тьму.       Элайджа задумчиво разглядывал пьющего кровь Клауса, мысленно представляя, как оторвёт башку тупой малолетке, не умеющей пользоваться магией.