Абсолют

      На этом воспоминание обрывалось. Тор не знал, почему в памяти вдруг всплыла именно эта сцена из далекого прошлого. Его брат – худощавый подросток с длинными волосами, в черных порванных джинсах, в застиранной майке Placebo размышляет о чем-то, чего сам Тор – блестящий студент-юрист в выглаженной рубашке и аккуратных брюках – не может понять.       Они всегда были такими разными. Тор – любимчик семьи, звезда школы и душа компании, вокруг него всегда было много друзей, за ним бегали самые красивые девушки. И Локи, всегда державшийся особняком и всегда бывший в его тени. Тора с детства ставили ему в пример, но, кажется, пример оказался не самым воодушевляющим. Локи делал все наперекор, стремясь быть максимально не похожим на старшего брата.       Может быть, в этом причина? Причина произошедшего. Локи чувствовал себя покинутым? Никому не нужным? Отец вечно упрекал его в том, что он плохо учится, слушает неправильную музыку, сидит, заперевшись, в своей комнате целыми днями, читая заумные книги, в отличие от своих сверстников, играющих во дворе в баскетбол (а это же любимая игра его брата!), гуляющих с девчонками. Но ведь, несмотря на это, отец любил Локи не меньше, чем Тора. А мать! Мать же просто души в нем не чаяла! Защищая его от нападок отца, говорила, что Локи – другой, он просто творческая личность, он другой и не надо подходить к нему с общепринятыми критериями. Во многом именно мать способствовала тому, что отец все же позволил Локи после окончания школы поехать в Париж изучать современное искусство.       От мыслей Тора отвлек телефонный звонок, на экране айфона высветилась улыбающаяся фотография его жены.       – Уже в аэропорту? – ее дрожащий нервный голос окончательно вернул его в реальность, и мужчина понял, что он уже несколько минут тупо стоит перед табло с расписанием, в то время как регистрация на его рейс 15 минут, как идет.       – Да, – ответил он. – Прохожу регистрацию, – и теперь он действительно направился к электронному терминалу, дрожащими руками, набирая свои имя-фамилию и паспортные данные на сенсорном экране.       – Только что прослушала сообщение, которое ты оставил... Просто не могу поверить... Как так? Господи... Может, это ошибка?       – Нет, вряд ли, не знаю! – в отчаянии воскликнул Тор, одновременно раздражаясь от путаницы в собственной голове и неспособности одновременно говорить по телефону и попадать по сенсорной клавиатуре электронного регистратора. – Говорят, он во всем сознался, – наконец, выдохнул он, успешно закончив набирать свой ID. – Мне сложно что-то говорить, пока я не увижу его.       – Когда ты вернешься?       – Не знаю, не знаю, ничего не знаю! Джейн! – в отчаянии Тор до боли в пальцах сжал металлический край терминала свободной рукой. – Просто мне надо увидеть его, поговорить, узнать почему... Поддержать родителей, в конце концов. Я задержусь дома на пару недель, может, больше.       Из щели в металлическом корпусе регистратора, наконец, с характерным шумом вылез посадочный талон.       – Мне приехать к тебе?       – Не думаю, что это хорошая идея, любимая. Я просто встречусь с ним, разберусь, в чем дело. Возможно, есть что-то, что я смогу сделать для него. Я понимаю твое искреннее желание мне помочь, но ты будешь только мешать. Лучше оставайся дома, так мне будет спокойнее.       – Да, конечно. Я понимаю, – тяжелый вздох. – Господи, как же это все... – она замолчала, не в состоянии подобрать нужного слова. – Позвони мне, когда сможешь, – наконец, сказала она, прощаясь. – Люблю тебя.       Экран с ее улыбающейся фотографией погас, и голову Тора вновь заполнили мрачные мысли, которые, он был уверен, вряд ли отпустят его до конца долгого восьмичасового перелета Лос-Анжелес–Лондон.       Когда он вошел в салон, его соседи уже были на своих местах – молодой парень в огромных наушниках, музыка в которых орала так, что весь самолет невольно оказывался в курсе его музыкальных предпочтений, и полный лысеющий мужчина лет за 50, очевидно, британец, возвращающийся домой из командировки, судя по тому, что читал он "The Guardian", а не какую-нибудь "The New York Times" или "USA Today".       Тор занял свое место между ними, утомленно закрывая глаза рукой и желая только одного – провалиться в сон на все эти восемь часов. Но не тут-то было. Лысеющий британец, вдруг с раздражением свернув газету, потянулся через Тора, попутно свешиваясь на него своим объемным телом, к парню в наушниках, тормоша его за плечо и требуя сделать музыку потише. Тот с презрением посмотрел на него, но все же убавил громкость, и мужчина с чувством выполненного долга вновь вернулся к своей газете, бормоча что-то про малолетних сатанистов, вдохновляемых музыкой окончательно сбрендивших янки.       – Вот! Вот! А я о чем говорю! – вдруг воскликнул он, возбужденно тыча толстым пальцем в газетный лист и обращаясь к Тору, т.к. он был его единственным соседом. – Всего 22 года, а уже серийный маньяк-убийца! Вот как развращена наша молодежь! Вот! Вооот!       Весь мир, казалось, слился в этом протяжном "вооот", восклицаемом толстыми губами лысеющего британца с газетой. Смешиваясь с ревом двигателя взлетающего самолета, это "вооот" еще долго звучало в ушах Тора, а перед глазами стояла черно-белая фотография на первой полосе "The Guardian" – его брат в наручниках и с едва уловимой улыбкой на губах, в которой виделось даже что-то озорное, как ни страшно было это осознавать.       Пытаясь выбросить из мыслей этот жуткий по своей абсурдности снимок, Тор вытащил из кармана айфон, судорожно пролистывая папки с изображениями и ища среди сотен фотографий Джейн один единственный снимок Локи, сделанный давно, еще года 4 назад, еще на старый телефон. Тор приехал тогда в Париж, навестить брата. Было утро, они сидели в "Старбаксе" на Монпарнасе, и Локи баловался со своим стаканом кофе и его новеньким смартфоном. На старой карте памяти осталась целая фотосессия, но из телефона в телефон перекочевывала лишь одна фотография, на которой Локи не строит рожи, не высовывает язык и не держит в зубах стакан, а просто улыбается, весело, даже как-то по-детски, так чисто и открыто, а позади него виден свет утреннего парижского солнца.