Абсолют

      Я все еще во Флоренции. Встречаю утро следующего дня в городе, в котором планировал провести всего лишь пару часов: зайти в Уфицци, покормить птиц под тенью огромного Данте на площади Синьории, немного побродить по улицам и вечером сесть на поезд до Генуи. Но планы пришлось изменить – я встретил Рафаэля.       Фраза «я встретил Рафаэля» кажется мне до невероятности забавной, возможно, просто потому что выпили мы с ним вчера действительно много и не все еще выветрилось из моей головы, а возможно потому, что это и правда забавно – посмотреть картины Рафаэля Санти в Уфицци, а потом практически сразу же встретить еще одного Рафаэля на улице.       Но меня привлекло не его имя, которое я, понятное дело, и не знал. Меня привлек 24 каприс и одна струна. Вот это было сочетание! Он действительно играл его на одной струне, копируя Паганини, пусть и не самым высококлассным образом. Позерство, конечно, но в ту секунду меня это поразило. Я стоял перед ним, как вкопанный, посреди толпы зевак и глупых туристов, большинство из которых и не догадывались о том, какое магическое действо сейчас разворачивается у них перед глазами: недалеко от Уфицци еще один Рафаэль на скрипке с одной струной играл 24 каприс Паганини.       И я стоял и смотрел на него, точнее даже не на него, а на его пальцы, мелькающие с невероятной быстротой. Смотрел на начавшийся снег и думал, мерзнут ли эти пальцы и если да, то почему он продолжает играть. Люди в толпе зевак менялись, неизменным оставался лишь я, и, видимо, поэтому скрипач и заговорил со мной, сам бы я на это не решился.       Это было какое-то наваждение, сумасбродство. Я просто последовал за ним, за абсолютно незнакомым мне человеком, в его квартиру, где мы смеялись, пили и умудрялись даже о чем-то разговаривать, учитывая наше общее состояние глубокого опьянения и незнание языков друг друга.       Не знаю, было ли это больше итальянское вино или скорее мое собственное отчаяние, но мы переспали. Еще одна забавная вещь. Я всегда думал, что та ночь в Париже будет единственной – не было ничего до нее, не будет ничего после. Но оказалось, что Рафаэль стал моим «после».       Так сложно строить какие-то глобальные концепции сейчас, на утро, развлекая себя сидением в интернете, пока он еще спит. Но, кажется, я нашел выход, нашел освобождение от этой единственной цепи, намертво сковывающей всю мою жизнь с самого рождения. У меня болит все тело, но я почему-то чувствую себя удивительно легко, чувствую себя переродившимся, возрожденным. Может быть, действительно, не все потеряно? И тот, кого я никогда не полюблю, избавит меня от этого безумия, от этого проклятого чувства, единственного в этом мире, имеющего надо мной власть, не позволяющего с полной уверенностью прокричать: «Я абсолютно свободен! Я делаю то, что хочу!». Если бы я мог только перестать хотеть того, чем не могу обладать, и в полной мере наслаждаться обладанием Рафаэлем…       – А о ком он пишет? – Тор поднял взгляд на вернувшуюся с куском тирамису Эмму. – Вот эти дурацкие фразы в его стиле про хочу, но не могу обладать. Я так понимаю, у него был кто-то до этого Рафаэля…       Девушка пожала плечами:       – Самой интересно. Я думала, ты знаешь, – она невзначай перешла на еще более фамильярный тон, общаясь с Тором, как со старым знакомым, но он пропустил это мимо ушей.       – Он пишет про ночь в Париже… Значит, кто-то в Париже, – задумчиво протянул он, и тут же его разум нашел ответ, и Тор удивился, как он мог не понять это раньше. Ведь все шло именно к этому. Все было понятно с самого начала! А он все бродил вокруг да около, хотя ответ лежал на поверхности.       – Я знаю, кто это! – воскликнул он.       – И кто же? – Эмма даже отложила вилку с уже отломленным куском торта, напряженно ожидая того, что скажет Тор.       – Это Шарль! Здесь не может быть никаких сомнений! Это точно он! Я сразу, еще тогда заметил, что между ними что-то есть! Поэтому Локи так издевался над этой Мишель! Он просто ревновал ее к Шарлю! А потом убил обоих из ревности и из-за невозможности обладать, о которой он сам и пишет здесь.       Эмма скептически смотрела на Тора:       – А после этого сошел с ума и рубил всех направо и налево?       – Ну, да… – пожал плечами Тор. – По крайней мере, Кроуфорд так и считает.       – Да что он понимает! Этот глупый детектив!       Эмма выхватила у Тора из рук планшет и начала в нем что-то судорожно искать.       – Знаешь про абсолютную свободу?       – Чего? – Тор не понял связи этого странного вопроса с их разговором.       – Про концепцию абсолютной свободы, которую разрабатывал твой брат. Но судя по твоему лицу, ты не очень-то и в курсе.       – Ну, он периодически нес какой-то бред, про всякие абсолютные свободы в том числе, но я как-то даже не пытался вникнуть… – Тору вспомнился разговор с братом на крыше несколько лет назад, который почему-то невероятным был жив в его памяти до мельчайших деталей.       – Вот и зря. Все его действия, все эти убийства построены именно на этой концепции, этой идее.       – И в чем же она заключается? – по лицу Тора было понятно, что он считает, что Эмма несет полнейшую чушь.       – Локи считал, что существует особый тип людей: люди с жаждой разрушения, люди с первозданным хаосом внутри – он называл это по-разному. Эта мысль пришла к нему в голову, когда он читал какую-то книгу, кажется английского автора, не помню уже и сейчас не могу найти этот пост… – глаза Эммы бегали по айпаду. – Ладно, черт с ним! – сдалась она. – Суть в том, что этот автор говорил об особой функции человеческого тела или скорее души, которая есть не у всех, и это – желание творить, создавать произведения искусства. И это для таких людей, людей искусства, создавать картины, писать романы, сочинять музыкальные произведения настолько же естественно и необходимо, насколько для простых людей дышать. Они физически не могут отказаться от этого. Для них это что-то вроде насущной потребности и без этого их жизнь невозможна в буквальном смысле слова. Этот автор писал именно о людях искусства, ограничивался ими, но Локи развил его идею, предположив, что раз есть люди с жаждой творчества и созидания, то должны быть и люди с жаждой хаоса и разрушения, с жаждой жестокости. Это такая же врожденная потребность, требующая удовлетворения. Локи любил читать про героев различных войн, про революционеров и размышлять о том, чтобы с ними было бы, родись они в спокойные времена. И он чувствовал, что он сам один из них, «революционер без революции», верил, что в нем есть этот «первозданный хаос», требующий освобождения. Поэтому и придумал эту идею абсолютной свободы, отличающейся от классической тем, что ее не ограничивает абсолютно ничего, даже свобода другого человека. «Я делаю то, что хочу» – вот его девиз. В этом его насущная потребность – освобождать собственный хаос. И эти убийства – Шарля и Мишель и того художника в Толедо – и вписываются в эту концепцию. Он хотел французскую революцию на улицах Парижа – он ее получил. Он хотел страшное гнетущее небо Толедо – он смотрел на него. Теперь ты понимаешь, зачем он все это делал?       – Если все, что ты говоришь, – правда, то я, пожалуй, соглашусь с Кроуфордом в том, что он ненормальный, совершенно ненормальный, – прошептал Тор, хватаясь за виски. Все это было настолько ужасно, что он даже не мог до конца осмыслить весь кошмар рассказанного ему сейчас Эммой. – Это не может быть правдой.       – Почитаешь сам? – Эмма протянула ему планшет. Она называла даты, а он листал посты в дневнике, выхватывал обрывки фраз и идей, которые она только что озвучивала ему в полный голос.       – Я больше не могу, – он протянул айпад ей обратно. – Это просто невероятно… Как можно было такое придумать?! Как?! Это же просто бред сумасшедшего! – Тор вцепился в края стола с такой силой, что побелели костяшки пальцев.       – Бред не бред, но у него тысячи последователей, так сказать, – Эмма постучала ногтем по экрану планшета, указывая на число подписчиков блога. Но Тор уже и не слышал ее, смотрел куда-то в пустоту, не в силах принять для себя весь ужас происходящего.       – Но мне кажется, сам Локи в конце концов разочаровался в своей идее, – вдруг сказала она, и Тор медленно сфокусировал взгляд на ее лице, начиная вслушиваться в ее слова. – Последние убийства… Этот итальянский скрипач, та русская девушка, странная поездка в Америку – в этом что-то другое…       – Так а что в итоге произошло со скрипачом? И что за русская девушка?       – Со скрипачом Локи жил год, а потом убил его. По словам следствия, ударил скрипкой по голове, а затем вырезал сердце из груди.       Тор поперхнулся кофе, в то время как Эмма рассказывала обо всем этом так буднично и спокойно, будто рассуждала о художественной ценности какой-нибудь картины в выставочном зале.       – Потом была эта странная поездка в Америку. Даже этот твой Кроуфорд не может объяснять, зачем Локи туда отправился. Он сам не говорит, тела не нашли – загадка.       – Ну, и, наконец, Соня, – продолжала она. – Он встретил ее в Петербурге, жил с ней пару месяцев, а потом скинул с крыши. Про эти события нет записей в его дневнике, он обрывается на моменте еще до убийства Рафаэля. Но знаешь, я видела фотографии того двора, внутри которого обведенное белым мелом лежало тело этой русской девушки. Двор-колодец. Ни о чем не говорит?       Тор отрицательно покачал головой.       – Хотя да, конечно. Нужно очень хорошо знать литературу, чтобы понимать связь. Даже Кроуфорд ее не понял. Дворы-колодцы – это Достоевский. Я почти уверена, что Локи уцепился за имя этой девушки Сони, увидев в ней героиню одного из романов этого русского писателя. Ты же читал пост про Рафаэля, Локи огромное значение придавал всяким деталям, именам, совпадениям.       – Тогда я не вижу разницы. Это все то же убийство по книге. Что заставляет тебя думать, что он разочаровался в своей идее?       – Мне сложно объяснить это… Сам тон последних записей в его дневнике и то, что он, наконец, совсем перестал писать… Он искал спасение в Рафаэле, ты же читал. Но спасения от чего? Этого я не могу понять. И эта героиня Достоевского – Соня – воплощение образа раскаяния, образа спасения для главного героя. Мне кажется, и Рафаэль, и Соня были попыткой найти утешение, которая провалилась.       – Как бы мне ни хотелось в это поверить, я не уверен, что он раскаялся… – после долгого молчания, наконец, сказал Тор, вспоминая встречу с братом в тюрьме. – Да и твоя концепция мне кажется не очень-то правдоподобной, нафантазированной…       – Может быть. Есть только один способ это узнать.       – Спросить у Локи? – с сарказмом заметил Тор.       – Нет, гораздо более реалистичный, – улыбнулась ему Эмма. – В его дневнике должны быть скрытые записи, которые может видеть только он. Я уверена, что они есть. Я часто замечала, что некоторые записи то исчезают, то появляются вновь. Он скрывал их настройками приватности, а затем снова открывал для подписчиков. И я думаю, что должны быть и такие посты, которые он изначально писал лично для себя, оставляя их с самого начала скрытыми от других. Это, конечно, только мои предположения, но попробовать поискать их ведь стоит?       – Стоит-то стоит, – с сомнением протянул Тор. – Но как мы войдем с его аккаунта? Мы не знаем ни логина, ни пароля…       – За этим я и искала тебя, – усмехнулась Эмма. – Ты его брат, должен что-нибудь сообразить. В конце концов, интернет-браузеры часто сохраняют эту информацию.       После этих слов Тор буквально вскочил с места, намереваясь как можно быстрее распрощаться с Эммой и рвануть домой, чтобы проверить действительно ли сохранилась эта информация на компьютере его брата, но девушка одернула его:       – А я получу благодарность за свое содействие?       – А что ты хочешь?       – Если найдешь эти записи, скопируешь их для меня. Все до единой.       – Хорошо, – согласился он.       Она быстро написала на салфетке свой е-мэил и сунула ее в руку Тора, который тут же, попрощавшись со своей новой знакомой, быстрым шагом вышел из кафе, направляясь к машине.