Абсолют

      Коротко поздоровавшись с отцом и матерью и отказавшись от ужина, Тор мгновенно взлетел наверх, распахивая дверь в комнату Локи и усаживаясь за его стол. Казалось, что компьютер загружается нестерпимо медленно, с какой-то особой тщательностью выводя эти странные системные надписи на черном экране. Но, наконец, высветилась учетная запись Локи, которая к большому облегчению Тора не была защищена паролем, а затем показался и сам рабочий стол с солистом Placebo и надписью «Protège-moi de mes désirs».       Тор запустил Google Chrome и, набрав нужный ему адрес, пока грузилась страница, успел помолиться всем известным ему богам, чтобы в этом чертовом браузере сохранились логин и пароль Локи.       И его ожидала победа. Логин absolute и заветные девять черных точек в графе пароля. Он нажал enter и вместо стартовой страницы сайта интернет-дневников увидел перед собой пост брата, очевидно, последний, который тот успел написать. 15 июля – тот самый день, когда его поймали в аэропорту с билетом до Дамаска.       Эмма оказалась права в своих догадках о скрытых записях – Тор рассматривал календарь дневника и понимал, что Локи писал часто, очень часто, чуть ли не каждый день, и пожалуй лишь только половина написанного им была выложена на всеобщее обозрение (преимущественно его рассуждения, его концепции, эти идеи абсолюта), в то время как все остальное – более личное – он оставлял только для себя. И если открытые записи обрывались еще на Флоренции, то закрытый дневник велся им до самого конца. И с этого конца Тор и начал читать.       Мне кажется, что вся моя жизнь напоминает ту ночь с ним в Париже. Внешняя атрибутика, механическое повторение без истинного смысла и сущностного наполнения. Пустышка. Обертка, внутри которой ничего нет. Я верил в то, что я абсолютно свободен, в то, что могу менять реальность, как мне заблагорассудится, могу подстраивать этот мир под себя. Верил… А верил ли? Может быть, лишь просто хотел в это верить.       Вместо революционного Парижа – два застреленных идиота. Вместе неба Толедо – подделка. Полное обладание человеком невозможно, пусть даже ты держишь в руках его горячее, еще пульсирующее сердце. А раскаяние и покой – это миф.       И убийство ничего не решает.       У меня в руках билет до Дамаска. Что я знаю об этом городе, в принципе о Сирии? Да практически ничего. Даже не задумывался о существовании этой страны до того, как началась эта война, которую целыми днями крутят ВВС и EuroNews. Смотря на огонь пулеметов, слушая про резню в Дераа и Хомсе, я стал задумываться о том, что, если я не могу изменить окружающую меня реальность, если этот хаос, эта жажда разрушения внутри меня не может освободиться здесь в уютном болоте благополучной Европы, то мне просто стоит поехать туда, где хаос гуляет по улицам, а разрушение уже давно вошло в привычку. И это – незнакомая мне Сирия с ее гражданской войной за идеалы, на которые мне наплевать.       Я не боюсь убивать, я не боюсь быть убитым. Меня не пугают боль и страдания, я их ищу. Но есть одна вещь, которая вселяет в меня ужас, – я боюсь однажды остановиться посреди всего этого огненного ада, посреди этого пепелища и вдруг осознать, что я ошибался. Что это все было совсем не то, что я искал на самом деле, а эта пустота внутри меня так никуда и не делась и лишь давит на меня еще больше, разрывая на части.       Мне кажется, сейчас я бы отдал все за то, чтобы повернуть время вспять, и просто умереть той ночью в Париже. Именно эта мысль билась у меня в мозгу тогда, когда я впервые прикоснулся губами к его коже. Я отчетливо помню, – умереть, раствориться в этом счастье, в этом экстазе, пока неумолимый ход времени не забрал его у меня…       Но этого не произошло. Поэтому я лечу в Дамаск.       Это была самая последняя запись оставленная Локи. Там же в аэропорту, с этим билетом в Дамаск его и поймали.       Тор оторвался от экрана монитора, устремив взгляд в потолок, в этот калейдоскоп плакатов и картин, в страшное небо Толедо. Его сердце разрывалось от боли, от той душевной тоски, которая сквозила в словах брата. Но еще больше его угнетала мысль о собственной беспомощности, о невозможности помочь, пожалуй, самому близкому и дорогому ему человеку, загнавшему себя в ловушку собственного безумия.       – Локи… Что же ты наделал, Локи… – прошептал он в тишину. – Если бы я только мог помочь тебе! Если бы я только знал, как!       Его брат никогда не рассказывал ему о том человеке, с которым он провел эту мистическую «ночь в Париже», о которой он так часто упоминал в своих записях и которая очевидно и была тем событием, которое в корне переменило его судьбу.       Локи страдал, пока он эгоистически наслаждался своим счастьем с Джейн. Тор ведь совсем забыл о нем: успешная работа, любимая женщина, новые друзья и незнакомая страна полностью захватили его мысли. А ведь Локи, вероятнее, всего просто нужно было его внимание, нужен был кто-то, с кем можно поговорить. Ведь его младший брат всегда рассказывал ему о своих безумных планах и идеях. И тогда рассказал бы. И, возможно, Тору удалось бы образумить его, остановить, предотвратить эти неисправимые ошибки.       Тор листал дневник, постепенно переходя к более ранним записям, выхватывая обрывки фраз. Но он больше был погружен в собственные мысли, чем в текст на экране. Чувство собственной вины тяготило его. И он уже хотел было спуститься вниз за бутылкой какого-нибудь крепкого алкоголя, чтобы успокоить напряженные до предела нервы и хотя бы на время забыться в спасительном небытие сна, как вдруг в одной из записей он наткнулся на точную дату этой пресловутой ночи в Париже – день, месяц, год. И он решил, что стоит прочитать о ней напоследок. Узнать того человека, который сломал жизнь его брату. И он уже чувствовал, что это совсем не Шарль, кто-то другой… И может быть он даже начинал догадываться кто, но полное осознание для него было слишком страшным, чтобы даже позволить себе эту мысль.       Тем временем вкладка открылась. И Тор начал читать.