Сломанные игрушки

И так хочется сказать: «Я больше никогда, слышишь, никогда не сделаю тебе больно». Но мы условились не обещать. А как быть без этих пресловутых маяков где-то на границе между «завтра» и «потом», которые внушали бы обманчивое ощущение надежности, я не знаю. Пока не знаю. — У тебя шампунь кончился, — замечает Тейс, выходя из ванной в одном полотенце, слабо повязанном вокруг бедер. Ерошит мокрые волосы рукой, смотрит в окно на далекие шпили небоскребов, чернеющие на рыжеватом закатном фоне. Снова оглядывается на меня, ехидно роняя: — Не боишься, что я облысею, пользуясь хозяйственным мылом? — Куплю тебе бочку в следующий раз, — бормочу, возвращаясь к вкладке с расчетами на ноутбуке. Последние недели только и мечтал, что работать с кровати. А теперь внезапно заскучал по родному кабинету. — Что ты с ним делаешь, что он так быстро кончается? — Поддерживаю в форме самую сексуальную часть моего тела, — гордо отвечает Тейс. — Не знал, что ты моешь задницу шампунем, — фыркаю, силясь не отвлекаться от графика. Как, блядь, не отвлекаться, когда вопрос, сколько еще продержится полотенце на бедрах Тейса, стоит ребром? Меня определенно расслабили эти несколько дней. А ведь впереди еще две недели перерыва между съемками. — Ты что, не читал свежий выпуск «Тин Вог»? — пеняет Тейс, кивая на глянцевый журнал, лежащий поверх кипы фанатских подарков на журнальном столике. — Волосы, Франклин, — он дергает за мокрую прядь. — Девчонки без ума от моих волос. — Не читаю «Тин Вог», не по возрасту уже. Можешь поболтать об этом с Келли. — Она у нас в категории от тринадцати до девятнадцати? — веселится Тейс, подходя к кровати и опираясь о край коленом. — Она у нас прочесывает все статьи, посвященные твоей персоне, — закатываю глаза. — Но твоя версия, конечно, любопытная. Могла ли Принс закончить Йельский в четырнадцать? Мой ответ — да. Тейс забирается на кровать, глядя на меня с провокационной ухмылкой. Дергает головой, стряхивая влажные светлые пряди со лба. — Убирай ноут, — велит он. — Что? — Убирай ноут, Франклин, я готов для любви, — бормочет он, ложась на спину рядом и притираясь мокрой головой к моему боку. Вытягивает шею и смотрит на меня снизу вверх щенячьим взглядом. — Ты озверел, работать во время отпуска? — Отпуск у тебя, — напоминаю, водя пальцем по самому длинному шраму на его груди — белесой выпуклой линии от ключицы до впадины под ребрами. — А у меня расчеты по тратам на натурные съемки. — Ты успеешь. До них еще две недели. — Хочу закончить пораньше, чтобы освободить время, — щелкаю по вкладкам, но сосредоточиться уже не выходит. Не с Тейсом, лежащим у меня под боком. — Для чего? — любопытствует он, приподнимаясь на локте. — Меньше знаешь — крепче спишь, — бормочу, но ноутбук все же закрываю, откладывая на прикроватную тумбочку. — Иди сюда. Собираюсь провести независимое расследование на тему самой сексуальной части твоего тела. Тейс резво перебирается на меня, и стаскивает полотенце, отбрасывая его на пол. — Так и знал, что ты сломаешься, — шепчет он с лукавой ухмылкой. И как бы невзначай трется задом о мой пах. — С чего начнем? — С того… — веду пальцем по линии светлых волосков, уходящей вниз по его животу, обхватываю рукой пока еще мягкий член, — что мы купим тебе часы, перестань пялиться на мои, — перехватив его взгляд, со вздохом расстегиваю замок «Ролекса», и откладываю часы на ноутбук. — До шести полно времени, что ты дергаешься? — Купим часы? — напоминание о совместном ужине съемочной группы Тейс пропускает мимо ушей. Напрягается всем телом и хмурит светлые брови. — Прямо сейчас? — Ты ебанулся? — из меня вырывается нервный смешок. Кидаю красноречивый взгляд на головку собственного члена, выскользнувшую из-под резинки боксеров. Самое время, чтобы заняться покупками, Эванс. Уже на низком старте. — Конечно, нет. Замечание на будущее. Тейс заметно расслабляется. — Мы же договорились, — он наклоняется ближе. Выдыхает, дразнясь, в паре сантиметров от моих губ, но так и не целует, — никаких замечаний на будущее. — Только если это не касается инвестиций в твою жизнь, — подаюсь навстречу, целую его сам. Подтягиваю Тейса за бедра так, чтобы наши члены соприкасались, медленно ласкаю оба ладонью. И Майк, который наконец съехал из дома в Малибу в неизвестность, это тоже инвестиция в жизнь. Тейс стонет мне в губы, царапает зубами до саднящего, опьяняющего чувства его бесконтрольности. Он ведется на прикосновения так, будто голодал по ним месяцами, хотя мы занимались сексом только утром. Оглаживаю свободной ладонью его спину, поясницу, пальцами веду по ложбинке между ягодиц и касаюсь влажного растраханного входа. Черт. Мелкая непослушная блядь. — Я же сказал, — рычу ему на ухо. Я с ним однажды окончательно поеду головой. Темная пелена, в такие моменты застилающая взор, только предваряет мое помешательство, — не ходить с моей спермой в заднице. — Злишься? — веселится Тейс, но тут же вскрикивает, когда я огреваю его ладонью по провокационно выпяченным ягодицам. — Какого… — Такого, — вталкиваю ему в ухо и хрипло смеюсь. — Соскучился по ремню, малыш? — Франклин… — тянет он с угрозой и шипит, взвиваясь, от следующего шлепка. Отстраняет голову, смотрит на меня зло… и с паршиво прикрытым возбуждением. Кто бы сомневался, Тейс Эванс. — Не смей, — выдыхает он едва слышно. И эта глухая вибрация в глотке. Играющий в уязвленную гордость испорченный мальчишка. — Не то что? — уточняю невинно, вновь занимаясь его дыркой. Давлю на края, ввожу по два пальца на длину верхних фаланг, медленно массирую стенки, заставляя Тейса тяжело, рвано дышать. Каждый раз, как ненароком касаюсь возле простаты, не спеша его ублажать. Потому что у Эванса едет крыша, когда его дразнят. Потому что ему нравится так — на грани ебанутой игры, в которой никогда не знаешь наверняка, отхватишь ли заветный приз. — Нажалуешься Келли? — Завали, озабоченный муд… — Кто из нас озабоченный, Тейс? — резко опрокидываю Эванса лицом в подушку, наваливаюсь на него сверху и облизываю его, как чертов кобель — широкими движениями языка по виску, ушной раковине. Шлепаю его еще раз. Втягиваю нежную мочку в рот, легонько посасываю. Тейс стонет и слабо бьется подо мной, только больше распаляя обоих. — Как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Уже никак, — шипит Тейс, уязвимо вздрагивая, когда я касаюсь губами его шеи. Лгунишка. — Ты раздвинь ноги и покажи, как тебе не хочется, — едва прикасаясь, я веду пальцами от его поджавшихся яиц вдоль всей длины, мягко оглаживаю подушечкой указательного пальца головку. И убираю ладонь. Тейс давит в себе стон, судорожно хватается за мою руку и, помедлив две гордые, пропитанные мучительным нежеланием сдавать позиции секунды, тянет ее обратно к своему члену. — Тейс… — Трахни меня, Франклин, — произносит он хрипло. Трется ягодицами о мой пах, заставляя всю выдержку затрещать по швам. — Сильно… — выдыхает, мнется и шепчет, не выдерживая: — Как мне нравится. Его слова срабатывают как нажатие спускового крючка. К черту. Отстраняюсь и придерживаю член рукой, помогая головке проскользнуть в его хорошо подготовленное тело. Тейс расслабляется. Вжимается щекой в подушку, выпячивая зад, и уже не телится как целка, позволяя мне войти сразу на треть. Кладу руки на его бедра, сжимаю, царапаю до красных борозд и его приглушенных ругательств, мешающихся с хриплыми выдохами на грани слышимости. Тейсу хорошо, его ведет так, что он едва находит в себе силы, чтобы приподняться на локтях. Запрокидывает голову и стонет. Бесстыдно, громко, будто он один. Не смущается, ничего не смущается. Ни того, как блядовито подставляет зад под глубокие быстрые толчки, ни того, что рукой, изворачиваясь, давит на края собственной дырки, создавая моему члену еще больше охренительно тесного давления. Я вхожу в него до конца, задерживаюсь на пару секунд, силясь прогнать ощущение подкрадывающегося оргазма. Рано, слишком рано. — Не останавливайся, — почти скулит Тейс, сжимая край простыни в кулаке. — Черт, Эш… Я продолжаю медленно двигаться, подчиненный мольбе в его голосе. Нахрен игры, когда он так просит. Толкаюсь все чаще и быстрее, не щадя ни себя, ни его. Смотрю, как завороженный, на его напряженную спину, на линию лопаток и острые, выступающие под кожей позвонки. Смотрю на его профиль, приоткрытые в сладкой муке губы. Смотрю, как он шепчет неслышно мое имя. «Эш», «Эш», «Эш»… Так быстро, что даже не успеваю сообразить. Я просто смотрю на Тейса, и этого оказывается достаточно, чтобы кончить. Быстро вынимаю член, спуская остатки спермы в сжатый кулак. Судорожно сглатываю, жадно глядя на то, как по бедру Тейса течет белесая струйка — смеси утренней и свежей. — Эш, — шипит он, хватаясь за собственный член рукой. Очнувшись, резко переворачиваю Эванса на спину. Сползаю ниже и беру его головку в рот, интенсивно сосу, подзадориваемый его стонами — томными, глухими, на грани. Тейсу требуется всего несколько секунд, чтобы кончить следом, забрызгав мне весь подбородок. Он тяжело дышит, не поднимая головы. Мы оба приходим в себя. — Пиздец… — констатирует Тейс спустя ленивые две минуты, что он недвижно лежит, раскинувшись, посреди кровати, а я — пристроив голову на его ногах. — Ты реально меня отшлепал. Я думал, у тебя рука не поднимется. — Ты нарвался, — парирую вяло, усмехаясь. — А я давно собирался. — Насколько давно? — мурлычет Тейс, приободряясь. Я чувствую, что он начинает шевелиться, и закрываю глаза. Блядь. А ведь до шести еще целых два часа. — Фантазировал об этом в душе? — Отстань, Эванс. — А если… — Нет. — Вот мудила. * * * Никаких обещаний, никаких стройных планов на будущее и расписанных по часам выходных. Никаких обязательств и полной уверенности в том, что он сегодня останется у меня, а назавтра, уходя по делам, не решит вернуться тем же вечером, коротко позвонив в дверь. Никаких графиков, кроме тех, которые диктует нам работа. Все так зыбко, все держится на одном только настоящем моменте. И если сердце и бьется неспокойно, а ребра сжимает гребаный жгут тревоги, то только по старой привычке из старых времен. Когда казалось, что без слов ничего не решить, что они все сломанные части склеят между собой и присобачат на нужное место. До возвращения к съемкам неделя. Мы поедем в предгорную местность Калифорнии, будем снимать на природе, с настоящим солнцем, поднимающимся из-за острых, обглоданных ветром вершин и закатывающимся за далекий горизонт. А пока Тейс созванивается с Сэм, листает журналы, развалившись на моей кровати. Готовит нам завтраки, когда накатывает желание, и заказывает еду, когда ему лень. Подходит временами и кладет подбородок мне на плечо, бездумно всматриваясь в расчеты на ноутбуке, которые я довожу до ума. Ждет, когда притрусь щетинистой щекой к его щеке, наигранно морщится, отстраняется. Охотно подставляет губы под поцелуй, когда ловлю его за руку, усаживая к себе на колени. Все просто. Не знаю, как там, за пределами двухкомнатной квартирки в Санта-Монике, а у нас здесь — просто. Сломанные игрушки играют ломано, не по правилам. — Франклин, это что? — спрашивает Тейс утром, останавливаясь у журнального столика. Рассеянно мешает ложкой хлопья с молоком, разглядывая два билета, болтающиеся в металлическом держателе. — Ты куда-то летишь? С Габи? — С тобой, — закрываю последний график на ноутбуке. Моя совесть чиста, а сам я свободен до начала съемок, как вольный аризонский ветер. Разминаю шею и ставлю в известность: — Самолет завтра в пять. Тейс оборачивается на меня, внимательно и долго смотрит в глаза. — Куда? — спрашивает тихо вместо того, чтобы прочесть на билете. — В Чикаго. — Зачем? — Тейс не выглядит ни удивленным, ни сбитым с толку. Он выглядит убийственно спокойным. Будто завтрашний самолет для него не большая неожиданность, чем самый обычный день в этой квартире. А может, действительно, не большая. Потому что мы даже здесь никогда друг про друга не знаем, что с нами случится завтра. Чикаго, Майами или другой конец света — что это поменяет? — Там сейчас славно, — пожимаю плечами. — Прохладно. Не знаю. Просто подумал… — Хорошо, — кивает Тейс. Выдергивает билеты из держателя и подходит, отстраняя мою руку от стола, чтобы сесть ко мне на колени. — Хорошо, Франклин, — он улыбается, глядя мне в глаза. — Полетим. Тянусь к его губам и целую. Долго, нежно, с осознанием того, что момент будет длиться ровно столько, сколько мы захотим. А может, ну нахер эту предопределенность? У нас два билета в Чикаго на завтрашний день. И мне срать на то, что это завтрашний день. Срать даже на то, что это Чикаго. Важно не то, что у нас есть билеты, что мы здесь или там, что мы сделаем это завтра или отложим на следующее лето. Я ведь только теперь начал понимать: важно лишь то, что это делаем мы. Я и он. Вместе.