Морские песни

Ночь унесла тяжёлые тучи, Но дни горьким сумраком полны. Мы расстаёмся, так будет лучше, Вдвоём нам не выбраться из тьмы.

Вот сейчас он понимает фразу «язык мой — враг мой», очень хорошо понимает. Врать не привык с детства, но хоть на компромисс идти за эти годы научился и стоило бы сейчас применить навык — промолчать. Стоило бы… Только вот возвращать время вспять даже в разведшколе не учат. Теперь сказать тем более нечего, остается только наблюдать, хотя бы внешне оставаясь равнодушным, как собирает свои вещи из его квартиры уже чужая девушка. Виктория Лазарева, кстати, дочь его командира. Изначально попытка построить карьеру и обзавестись связями, перешедшая в стабильный роман. Он собирался сделать предложение, она опередила и сообщила о своём желании стать боевым пловцом. Издержки этой службы Александр знал не понаслышке, потому и психанул. Слова обратно не возьмешь, извинения не помогут. Вика склонна к компромиссам ещё меньше, чем он в период подросткового максимализма.

Я любил и ненавидел, Но теперь душа пуста! Всё исчезло, не оставив и следа, И не знает боли в груди Осколок льда.

Она управилась всего за два часа. Два часа на сбор вещей, которых, казалось, уже так много было в его квартире. В квартире, которую она мысленно уже видела своей, где её любимый пушистый плед застилал двуспальную кровать, а на полочке стояло больше косметики, чем в родительском доме. И ведь эти два часа она ещё время тянула, могла бы сложиться быстрее, но ждала от него хоть каких-то слов, хоть банального «извини». Тогда было бы проще, честно! Тогда можно было бы сесть, поговорить, привести все подобранные аргументы. Вика ведь не ждала, что всё будет просто и Александр радостно поддержит её почти несбыточное желание стать боевым пловцом. Но собиралась искать баланс, совмещать две свои жизни, рассчитывала хотя бы на невмешательство, но точно не выбор между ним и службой. Служба ультиматумов не ставит всё-таки.

Я помню всё, о чём мы мечтали, Но жизнь не для тех, кто любит сны. Мы слишком долго выход искали, Но шли бесконечно вдоль стены.

Наверно было бы проще, если бы удалось возненавидеть. Неважно даже кого, Вику, того министра, который начала «гуманизацию» вооруженных сил, ту Маргариту Кошкину, которая стала первым боевым пловцом среди женщин и вдохновила Вику на повтор подобного подвига. Только способность к компромиссам как уснула, так и не желает просыпаться, особенно если договариваться надо с собственной совестью. Свою жизнь он разрушил сам, разрушил парой фраз, но настолько талантливо, что хоть лекции на тему читай. И никто кроме него не виноват, а от этого только тяжелей. Раны не заживают! Яд там внутри. Его собственный яд. Получается разве что держать кирпичом морду. Настолько хорошо получается, что даже близкие друзья забывают, что на этой морде раньше бывали и другие выражения. Да и друзей остаётся всё меньше, это социальные обязательства, это связи. Для его службы лишние связи, чем меньше следов, тем больше вероятность провала. Потому никаких вкусов, никаких предпочтений, никаких фото и видео. Даже любимого кафе нет ни в одном городе, потому что любить нечем. Для этого нужен некий эмоциональный ресурс, а внутри только стылое безразличие. И очередной приказ Родины.

Я любил и ненавидел, Но теперь душа пуста! Всё исчезло, не оставив и следа, И не знает боли в груди Осколок льда.

Уйти было больно. Настолько больно, что Вика боялась однажды просто не встать с постели, хотела рухнуть на асфальт и выть в голос, но не могла. Держала лицо и шла к своей цели, убеждая себя постоянно, что та огненная, разрывающая жуть внутри… Нет, не проходит. Остывает. Убедила через четыре месяца, проведенных будто в тумане. Просто проснулась однажды утром и внезапно осознала, что боли нет, а внутри ледяной ком. Он очень мешал дышать, но на тренировках это не сказывалось. А ещё через пару дней внезапно дошло, что за эти четыре месяца Вика ни разу не покупала прокладки. Гинеколог в штатный осмотр перед курсами не входил, да и оставалось всего три недели до вожделенного сертификата, потому она никому ничего не сказала. Купила тест в аптеке в увольнительной, но даже положительный результат эмоций не вызвал. Да, ребенок. Да, от Александра, других связей просто не было, да, для аборта уже поздно, но и черт с ним. Ритм тренировок не поменялся, но на сыне никак не отразился, Пашка родился здоровым в срок. Пашка просто потому, что это имя первым пришло в голову. Материнской любви Вика тоже не ощущала, просто… Просто когда она взяла сына на руки в первый раз дышать стало чуть легче. Лед не растаял, но его стало меньше. Отец к тому времени уже погиб, мать хоть и заикнулась раз о том, что про сына надо бы сказать отцу, но нарвалась на жесткий отпор и больше тему не поднимала. Не умела спорить с дочерью, унаследовавшей отцовский характер.

Пусть каждый сам находит дорогу, Мой путь будет в сотню раз длинней. Но не виню ни чёрта, ни Бога, За всё платить придётся мне!

За ходом службы Вики Бурлак не следил. Специально не следил, не желая нарушать собственное пусть искусственное, но спокойствие. Удавалось настолько хорошо, что все почти забылось. То есть, оставалась боль, замаскированная безразличием, но если не вспоминать про её источник, то жить было можно. С хроническими болезнями же живут. Удалось забить всю горечь внутри себя настолько, что Бурлак даже почти год совместной службы с той самой Кошкиной выдержал без проблем и конфликтов, оценивая женщину только с профессиональной точки зрения. Она была хороша, лучше многих мужиков. Спустя десять, даже почти одиннадцать лет он думал, что забыл даже лицо Виктории Лазаревой. Ну была и была, вроде русая и фигуристая. Думал… Он много чего себе думал, только узнал Викторию со спины в условиях тяжелейшего боя, да еще и с расстояния в полкилометра. Группа «Нерпы» попала в засаду сопровождая экскурсию кадетов, ребята даже вооружены толком не были, но пока держали оборону, а Кошкина отчаянно, на всех частотах, рассылала открытым текстом просьбы о помощи всем ближайшим группам. Его отряд был в двадцати минутах, с учетом ситуации уложились в тринадцать, сразу начав отстреливать нападавших, благо дело было в ущелье, а они подошли сверху. «Нерп» хотели ликвидировать подчистую, нападавших было десятка три и даже подошедшее к «Нерпам» подкрепление их не напугало. Бурлак искренне считал, что успеет спокойно помочь и уйти, не бередя душу ни себе, ни ей, но не вышло. Снять одного снайпера возможности не было, Вика находилась на линии огня, пришлось понадеяться на удачу и вызвать огонь на себя. Уворачиваться от пуль он не мог, получил пять сквозных пулевых ранений, не летальных по отдельности.

Я любил и ненавидел, Но теперь душа пуста! Всё исчезло, не оставив и следа,

Дана и Ума были реально последним рубежом обороны, покинуть автобус Лазарева не согласилась бы ни за какие коврижки, среди кадетов был её Пашка. Думала, что или вместе выживут, или вместе умрут, в крайнем случае ребенка собой закрыть готова была, но не довелось. Им помогли, только… Вика впервые в жизни видела что-то будто в замедленной съемке, до этого считала подобную фразу затасканным штампом. Видела, как её закрыл собой от вражеского снайпера мужчина, абсолютно посторонний и чужой, но хорошо знакомый даже со спины. Снайпера снял Бизон, а Дана забыла на мгновение даже про Пашку. Или не забыла, а осознала то, что много лет назад пыталась сказать ей мать? Что отец у ребенка есть и они имеют право знать друг о друге? Или просто рефлекторно вытаскивала своего? Имея лишь минимальную автобусную аптечку и пару перевязочных пакетов, в условиях ещё не закончившегося боя держала тяжело раненого, стремительно теряющего кровь бессознательного пациента и смогла дотянуть до окончания шума и прибытия скорой. Потом ещё ехала в той же машине, машинально прижимая к себе Пашку и по возможности помогая реанимационной бригаде, потом сдавала кровь. И все равно не чувствовала ничего, только привычный лед в груди, но казалось, что его становится немного меньше.

И не знает боли в груди Осколок льда.