Здесь, на этом свете

— Ты самый величайший кретин из всех кретинов на свете, Деку!

 — Да, я знаю…

— Что ты там знаешь? Какое гребаное право ты имел желать вот такого?! А если б меня там не оказалось, а, Деку? Хотя, знаешь, может тогда одним кретином на свете меньше стало.  

— Да, наверное.

— Да ты издеваешься надо мной? Тряпка плоскомордая, хотя бы попытайся возразить.

— Кач-чан.

— А?

— Я не просил меня спасать.

***

Шел третий день осознания Мидорией произошедшего. Третий день Ада. Третий день отречения от мира. Сколько еще это будет продолжаться? Весь этот розыгрыш Вселенского масштаба. Глаза теперь были настолько исчесаны, что малейший намек на слезинку мог вновь усилить боль от их раздражения. Щеки юноши впали, тело пребывало в состоянии какой-то непонятной расслабленности.       — Изуку… — Ах… Ему вновь показалось. Но нет же. Вот же, вот сейчас она выйдет из кухни, постучится в белую дверь, украшенную плакатом Всемогущего, позовет на обед. Хотя время давным давно уже перевалило за обеденное, Изуку все ждал, и ждал, и ждал. И вот внезапный стук разрушил тишину. Как ошалелый, юноша подорвался с места, сердце его гулко отстукивало свой ритм, причиняя неимоверную боль его грудной клетке. Он резко открыл дверь, но к своему несчастью обнаружил, что за ней никого не оказалось. Неужели ему снова послышалось? — Черт. Но стук снова раздался, и на этот раз исходил он от входной двери. Параноидальная мысль о том, что это все еще могла быть она, не оставляла юношу. Он ринулся и к коридору, но и на этот раз он ошибся. В подъезде его встретила миниатюрная девушка, сокрушившая последние крупицы его сдержанности своими большими, карими, полными сочувствия глазами. — Изуку… Она обхватила его за плечи так крепко, как только могла, впившись носом в его плечо. Мидория снял свой психологический щит, который с таким трудом удерживал до сих пор. Присутствие подруги действовало на него самым странным образом, только перед ней он мог позволить себе дать волю снедающим его изнутри чувствам. Он опустился на колени, и Урарака последовала за ним на пол, продолжая сжимать его в своих объятиях. Глухой плач и трясущиеся плечи не отпугивали ее, она принялась гладить друга по его привычно взъерошенным волосам, в жалкой надежде на то, что это хоть как-то поможет. Они просидели в молчании минут тридцать, не меньше до тех пор, пока Изуку не проронил последнюю слезу. — Пойдем, приляжем, Изуку. А я потом приготовлю тебе что-нибудь. Как давно ты ел, скажи мне. Еда — последнее о чем он мог думать, однако отдаленный уголок сознания кричал ему, что без еды он просто напросто ослабнет. До этого он позволял себе разве что выпить пару стаканов воды, да и те из-под крана в ванной. Изуку просто не мог заставить себя войти на кухню, туда, где все осталось таким, каким она оставила перед последним уходом. — Не знаю. Урарака мягко потянула его за собой. Пара вошла в спальню, и юноша камнем рухнул на свою кровать. Меньше всего сейчас он хотел выглядеть столь жалко перед своей подругой, но он просто не был способен повести себя как-то иначе прямо сейчас. Девушка быстро накрыла его одеялом и убежала на кухню. Стук кастрюль и посуды, доносящийся оттуда наполнял безмолвную квартиру хоть какой-то жизнью. Мидория позволил себе допустить мысль о том, что источником всех этих звуков могла быть мама. Он просто отчаянно нуждался в том, чтобы это оказалось правдой. Изуку был искренне рад видеть дружеское лицо в этом доме, хоть и не мог выказать этого посредством эмоций. Его лицо застыло в опустошенном выражении, а на лбу выступило небывалое количество складок. За эти пару дней его успело навестить множество людей: от бывших одноклассников до некоторых учителей. Даже Тодороки пришел. Всемогущий же приходил каждый вечер. Он, пожалуй, переживал о мальчике больше всех. С недавних пор он стал для него единственным человеком, которого он мог воспринимать, как часть своей семьи, как своего родителя. Пусть хоть он останется в его жизни. Все эти люди помогли ему не только в психологическом плане, многие из них взялись за организацию похорон — то, чего сейчас не смог бы сделать Мидория. И он был им безмерно благодарен. Однако кое-кто оказал юноше столь огромную услугу, какую ему, пожалуй, уже никогда не отплатить. Пусть он и покрыл его многоэтажным матом после этого, но то, что сделал этот парень… Нет, Мидория этого никогда не забудет. Ему вдруг вновь послышался стук во входную дверь. На ватных ногах Изуку направился к ней, но был остановлен Ураракой, врезавшейся ему в плечо. — Изуку, прости. Я открою, ни о чем не беспокойся. Тебе нужен отдых. — Все нормально, Урарака. Спасибо. Это, должно быть, важно. Девушка не стала спорить и послушно отступила, позволяя хозяину дома встретить гостей. Вернее, гостью. На пороге его встретила светловолосая женщина, взгляд которой был направлен куда-то в пол, как у провинившегося ребенка. Она сделала неловкий шаг назад, позволяя юноше открыть дверь. Лицо женщины было так похоже на лицо его спасителя, что он, по привычке, на секунду замялся и внутренне скорежился. Перед ним стояла Мицуки Бакуго. — Изуку. — обратилась она к нему мертвым голосом, готовым вот-вот надорваться. — Ты… — Мицуки-сан, прошу вас, входите. — перебил ее юноша, изо всех сил сдерживая подступающий к горлу ледяной ком. Мицуки последовала его приглашению и, войдя, обняла его крепко, сжимая плечи, не давая возможности шелохнуться, будто нуждалась в этих объятиях больше него самого. — Твоя мама. Мы с ней так дружили, Изуку. Прости, что не пришла раньше, я просто… Не могла. — Я понимаю, Мицуки-сан. Прошу вас, не извиняйтесь. — Мой мальчик… Я, кстати, не одна. Там Кацуки у входа. Он не захотел входить, ты уж прости его. Изуку всего передернуло, когда он услышал имя. Он наконец поднял взгляд и, не веря, спросил: — Каччан здесь?

***

Кацуки обшарпал ботинком всю землю, что была на площадке перед входом в подъезд. Он все метался туда-сюда, браня мать за то, что приволокла его сюда. Что ж, ему хотя бы удалось отбиться от ее попыток затащить его и в квартиру одноклассника — последнее место, где он хотел бы сейчас находиться. Если бы он сейчас увидел разреванную рожу Деку, то точно бы не сдержался в желании набить ее. Хоть он и понимал, что сейчас тот переживает ужаснейшую трагедию, но то, к чему привела его эта трагедия, никак не выходило у Кацуки из головы. Те слова, брошенные ему напоследок, набатом стучали в его холеричной голове. «Я не просил меня спасать». Корил себя за то, что не сумел ничего тогда ему ответить. Зуд в костяшках пальцев усиливался по мере того, как он начинал углубляться в воспоминания о тех событиях. «Чертов Деку! Чертов Деку!» — сыпал проклятиями. Внезапный стук подъездной двери вывел его из размышлений. На пороге, стыдливо ухватившись за плечо, стоял никто иной, как виновник постоянного гнева Бакуго. Он виновато посмотрел на него, и тогда Кацуки понял, что его дрожащие руки наконец получат возможность заехать по веснушчатой физиономии. — Я сказал твоей маме, что выйду с тобой поздоро… Удар пришелся на лицо и имел такую силу, что Изуку с громким хлопком впечатало в стену дома. За его спиной посыпалась старенькая штукатурка. — К-Каччан?! — непонимающе вскрикнул он. Кацуки схватил парня за грудки и врезал еще раз. И еще, и еще, пока пальцы не покрылись покраснениями, а лицо оппонента не разбухло. — Ты даже не сопротивляешься! — взревел Кацуки. — Дерись, чертов Деку! Тебе разве не больно? Не ты ли когда-то говорил, что быть героем — значит сражаться, несмотря на боль, а?! Наконец страдания Изуку прекратились, когда он заехал Бакуго по лицу. Оба тут же упали на пятые точки и уставились друг на друга: Изуку — со страхом, Кацуки — с удивлением. «Очнулся наконец» — подытожил последний. — Ты… Ублюдок! Бросил мне те слова и свалил в закат. Гордишься собой, да? А что я должен был ответить, а, Деку? Ждал, что я тебя обниму и по голове поглажу? Да как вообще тебе пришло в голову что-то подобное? Кто дал тебе тогда право решать, что с собой делать? Ты совсем не подумал о других, сукин ты сын! — Каччан, — голос Деку предательски дрожал.— Прости за тот случай. Я понимаю, что ты зол. Ты ведь совсем не обязан был спасать меня. — Это, блядь, мое дело, кого мне спасать. Я все еще герой, придурок, и ты тоже! Но как ты посмел забыть об этом? Решил спасать чужие жизни, хотя даже свою спасти не в состоянии. Мидория сжался, уголки его больших зеленых глаз заблестели, и Кацуки подумал, что с последними словами, он, возможно, погорячился. — То, что я тогда сказал, не имело смысла, так что, пожалуйста, давай забудем о моих словах. — смиренно проговорил Деку. — Я просто… Просто в сердцах ляпнул. Ты не должен мучиться этим. Ты не хотел меня видеть, и я этого заслуживаю. С моей стороны было эгоистично пренебречь твоим желанием и спуститься сюда, но мне просто невыносимо было знать, что ты все-таки здесь, а я не скажу того, что должен. Я просто хотел сказать спасибо, что ты оказался там. Не знаю, что было бы, не одерни ты меня тогда с тех рельс. Просто… Каччан, здесь… Здесь стало слишком тихо. Я просто с ума схожу. И это… Это просто ужасно. Качча… Изуку не смог договорить. Слезы, катившиеся по его щекам, одна за другой все больше душили его как морально, так и физически. Он отчаянно пытался их стереть, скрыть красноту под ладонями, но всхлипы выдавали всю его разбитость. Бакуго все еще потрясенно смотрел на друга. Казалось, что он должен встать, сделать или сказать хоть что-нибудь, что могло бы успокоить рыдающего. Кацуки был героем, но сейчас он просто не знал, что ему делать и как успокоить его. А ведь именно в этом и заключалась добрая часть его работы. Все его мышцы замерли, и даже руки больше не дрожали. Нет, ему все еще хотелось врезать Деку, но что-то внутри упорно говорило, что сейчас он будет последнейшим мудаком, если позволит себе нечто подобное. Его друг и одноклассник потерял мать. И у Кацуки не было ни малейшего понятия, как ему помочь. Чувство собственной бесполезности сдавило ту его часть, что все еще верила в его превосходство надо всем миром. Он был силен, определенно. Но что это за сила, что не может помочь ему с решением вот таких вот ситуаций?

Что он должен был делать?

Хотя бы не как герой. Хотя бы как друг. — Деку, — наконец выдавил он из себя. — Ты кретин, который просто забыл, что есть те, кто все еще нуждается в тебе. Здесь, на этом свете.

На какой-то миг Кацуки даже показалось, что он имел ввиду себя.