Здесь, на этом свете

Сейчас самое время остановиться. Подумать, здраво оценить ситуацию, прощупать пульс на лучевой артерии, залатать трещины в собственных стенах. Самое время, чтобы сбавить газу. И сделать это вовремя. Потому что инерция. Потому что ебаная физика почему-то работает и на людские чувства тоже. Потому что если один раз подумаешь, что не такой уж он и раздражающий, то, мать твою, уже не остановишься. Но Кацуки не останавливается. Тормоза он потерял уже давно (если они вообще у него когда-то были). Во всем такой был: нравится — да и без разговоров, не нравится — БАМ! И с Деку тоже всегда был БАМ. Его тетрадь с конспектами, рюкзак, кончики непослушных волос — все подлежало подрыву. Только теперь как-то и БАМа хотелось, и его. И не в том смысле! Присутствие его как-то необходимо стало. И волосы его уже не поджигать, а подбадривающе ерошить хотелось. Только бы мину его кислую снова не видеть, а то тошно от нее уже. И какими-то обыденными мысли о нем стали, прижились в голове и прокручивались как новая песня в плейлисте, в которой каждую нотку запомнить хочется. Так и с ним. Уже со всеми гневными интонациями его имя проговорил. Надоело. Вдруг разнообразия захотелось (дешевое оправдание, в которое даже детсадовец бы не поверил). И может Кацуки и сказал бы правду, если бы признал ее как истину неизменную, а не гулящую по чертогам разума дикость. Если бы во лжи самому себе покаялся. Если бы перестал шаги по комнате целый час наворачивать в попытке понять, что это, блядь, в комнате этого говнюка такое было. Что заставило руку на плечо положить, по-новому заговорить с ним? Переживать за него что заставило? Болезнь, блядь, какая-то, неясной этимологии, как еще объяснить?! Вот стук по лестнице, значит выбежал куда-то. Куда — не ясно. Кацуки за ним украдкой следом, так, на всякий случай, а то мало ли, что ему снова в его недалекую башку пришло. А его в доме уже и след простыл. На пробежку, говорят, отправился. Хорошо, если так. — Не хочешь тоже проветриться? — предложила мама. Кацуки кривится, делает вид, что не хочется, а сам уже кроссовки натягивает, за чипсами, говорит, уходит. А мать на него долго смотрит, пытливо так, затем уголками губ вздрагивает и своими делами идет заниматься. Не поверила. Разумеется. На улице свежо, и впрямь самое время, чтобы пробежаться. Кацуки сперва медленно идет, лениво, потому что из окон дома его видно, а он уверен, мать наблюдает. А там за поворотом и ускориться можно. Ногти непроизвольно цепляет, все по сторонам смотрит — ищет. Нервничает. Как бы снова к железной той дороге не пошел. Дожили, думает. Каждый шаг его вынужден контролировать, думает. В прострации какой-то находится, пока по дороге идет. Уже действительно до магазина ближайшего доходит, а его все нет. Еще минут пять туда-обратно блуждает вокруг один и тех же домов. Продавцы и соседи ему уже помахивать стали, диагнозы на свой вкус ему ставят. «Да не мог же этот придурок так быстро уйти!» — чуть с языка не срывается. Вздыхает раздраженно, усаживается на скамейку уличную и уже решительно телефон из кармана вытаскивает, первые цифры его номера набирает, как вдруг краем глаза движение в свою сторону замечает. Деку плавно плюхается на другой конец, выдыхает шумно, пот со лба вытирает. Значит действительно на пробежке был. — Ты чего тут, Каччан? — спрашивает. — Тоже прогуляться вышел? — Дебил. — А? Встает и уходит, оставляя Деку в полнейшем непонимании. А сам улыбается, уголки губ все выше вверх скачут. Легкий пот на лбу похлопывает, аж зачесалось. Солнце тускнеет, все вокруг в грязно-желтый окрашивая. Потемнеет скоро. Неожиданно и для Изуку, и для себя самого он останавливается, оборачивается. Изуку смотрит выжидающе, руки к телу поджав. Думает, очевидно, когда ж его прорвет-то. Его прорывает. — Долго булки греть еще будешь? — рычит. А Изуку вздрагивает, вслед за ним виноватой походкой следует. Брови у него то вверх ползут, то хмурятся, то волной изгибаются. Не поймет он, чего от него Кацуки хочет. Да Кацуки и сам не поймет, чего ему от него надо. Рядом чтобы был, наверное. Как собака верная. И чтобы с ним нога в ногу шел. Не, ну не совсем нога в ногу, так, позади чтоб чуть-чуть. — Куда идем? — Деку разумный вопрос задает, потому что дом их в другой стороне находится. — За чипсами. — Тогда мне с крабами. — Сам себе покупать будешь! — И колу еще. Деку посмелел. Больше от криков Кацуки не шарахается. И Кацуки это невъебенно нравится. Нравится, когда из прострации своей выходит. Нравится, когда улыбка искренняя на лице веснушчатом проступает. И когда он ему персонально улыбается. И тут он резко поток мыслей своих стопорит. Понимает, что сейчас самое время остановиться. Подумать, здраво оценить ситуацию, прощупать пульс на лучевой артерии, залатать трещины в собственных стенах. Самое время, чтобы сбавить газу. И сделать это вовремя. Потому что инерция. Потому что ебаная физика почему-то работает и на людские чувства тоже. Потому что если один раз подумаешь, что не такой уж он и раздражающий, то, мать твою, уже не остановишься. Но Кацуки не останавливается. Тормоза он потерял уже давно.

***

— Что значит «чипсами объелись»? — возмущается мать. — А ужин-то для кого? Изуку с ноги на ногу стыдливо переминается, пытается шутливо как-то оправдаться. Мицуки добреет к нему, наверх отпускает, а сама затем на Кацуки свой гнев переключает. Напомнило сцену из «Гарри Поттера», когда за кражу машины только братьям Уизли влетело. Поттера обошло. Поттера всегда все в семье Уизли обходит. Деку прямо как Поттер. Мицуки шумно вздохнула, сжала пальцами переносицу. Только Кацуки попытался сбежать, как та тут же ухватилась за его пушистую шевелюру на затылке. — Стоять. — мягким тоном говорит. — Нам есть еще о чем поговорить. За последние пару дней Кацуки успел поговорить со слишком большим количеством людей. Джиро поугрожала, номер Киришимы вот уже третий день беспардонно выскакивает в списке непрочитанных смс, мама тысячный раз с нравоучениями лезет. Каждый пытается навязать ему как правильно, как нужно. Как с Деку говорить, что ему говорить, чего ему не говорить, как часто с ним говорить. Все будто знали, что для Деку лучше. А правда в том, что ни хрена они не знали. Знал только Кацуки. И его самого он знал лучше, чем кто бы то ни было. Он знал его с самого детства. Плаксивый прилипала, который и шагу без него ступить не мог. Слабак без квирка, постоянно нуждавшийся в правильных словах. Тогда Кацуки он казался невыносимым. Тогда его хотелось сломать, чтоб не рыпался и не лез вслед за ним на верхушку. Сейчас что-то переклинило внутри. Сейчас хочется собрать его по кусочкам и скотчем обмотать, чтоб погерметичнее. И на верхушку его вместе с собой готов был тянуть. Этот чертов Деку… — Чего еще? — не без доли раздражения в голосе спрашивает. Взгляд Мицуки в глубины души врезается, но не больно совсем. Щекотливо даже, словно на нервах играя. Присаживается она медленно, смотрит томно, словно ожидая, что Кацуки вот-вот ей что-нибудь скажет. Ему говорить, по правде, нечего. — Ну что? — сын не выдерживает. В ее глазах — легкая нотка разочарования с какой-то надеждой на просветление смешанная. Кацуки обдумывает, вспоминает, что такого произойти успело. Ничего в голову не приходит. — Кацуки… — мать неумело начинает разговор. Конечно, ведь не ее это рабочая интонация. — На счет того, что ты сказал. Мне, кажется, действительно не следовало таких опрометчивых действий совершать. Пусть Изуку пока здесь, с нами, побудет. И ты с ним рядом, это здорово. Спасибо, что присматриваешь за ним, как я попросила. И в комнату к нему ходить стал, и на прогулке вместе. Мне приятно, что ты так после моих слов стараться стал. А то…ну знаешь…в твою-то голову упрямую разве ж вдолбишь что-то обычно? И тут в Кацуки закипело. Нестерпимое, горячее что-то наружу рвалось, грозясь подорвать здесь все к чертовой матери. Она считала, что он все это по ее указке делал. Она считала, что он ничего не понимает. Все они так считали, за идиота держали; думали, обидит; думали, не справится. Каждый, кто знал об их сожительстве, теперь считал себя вправе учить Кацуки как себя с ним вести. Стоп. Успокоиться. Надо успокоиться. — Ага. Без проблем. — прошипел. — Тебе пришлось перешагнуть через себя, чтобы рядом с ним находиться. — Нормально. — Уверен? Просто твои слова… Он действительно тебе глаза мозолит? — Рожа его депреснявая. — Продолжай делать, как я сказала, и все постепенно придет в норму. Просто будь ему другом, хорошо? — Хорошо. Кацуки чувствует, как начали подрываться капельки пота на ладонях. Он сдерживался как мог. Наконец зашел в свою комнату, а там уже есть, где разгуляться. Под удар очередной раз попала подушка, затем рюкзак, книги тоже на тумбе лежать не остались. Никто не понимал. Никто и представить не мог, что Кацуки не по их указке все это делает, а по причинам ему самому неведомым. Просто хотелось быть рядом. Чтобы знал, чтобы понимал, что он здесь не один. Чтобы больше и мысли не возникало о железной дороге. Вот поэтому Кацуки, разнеся все в пух и прах, ворвался в комнату Деку со словами: — Скучно, пошли кино смотреть.