Здесь, на этом свете

Изуку не поднялся, пока не почувствовал болезненное покалывание в ступнях. Осмысливал происходящее, пытался довести до ума, до здравого смысла, но все не получалось. С каждым чертовым днем он падал в глазах Каччана все ниже; тот в свою очередь открывался для него с какой ну совершенно неизвестной ему доселе стороны. Этого Кацуки он не знал. Как мог он упустить этого Кацуки из виду? Саднила царапина на грудине, не нарочно оставленная им, когда к стене прижал. В детстве было бы больно: от обиды, от досады. Сейчас не больно. Сейчас — как-то по-новому. По-доброму. По крайне необычному. Плечо, недавно его рукой накрытое, все ещё теплым оставалось, как одеяло, от тела резко отброшенное. На нем — мягкое послевкусие ропотных, но в то же время смелых прикосновений. Раньше с Каччаном только драки ради могли друг друга коснуться. Изуку жалок. Даже Каччан его жалеть начал. Жалкийжалкийжалкий. От чего он бежал, к тому и вернулся. В школе к его персоне — слишком большое внимание. Туда путь закрыт, пока в себя не придет. Герой он, мать его, как же. Даже учителям и тем противна его кислая мина. Все как и было сказано Каччаном. Ну почему он не способен самостоятельно встать с колен? В какой-то момент Изуку начал осознавать одну вещь. С тех пор, как не стало мамы, его все не оставляло чувство, будто кто-то идет за ним по пятам, но сколько бы он не оборачивался, все не мог увидеть преследователя. Стало быть, паранойя? Однако вскоре Изуку (с радостью и без) избавил себя от неутешительного диагноза, назвав преследователя не иначе, как Скорбь. Скорбь преследовала его повсюду, в какую бы сторону он не сделал шаг. Согнала с его плеч ангела и демона и заняла их места с обеих сторон. И словно руки вокруг шеи обвила, с каждым днем все туже их смыкая — душила носителя своего, ни на секунду не позволяя вдохнуть полной грудью. История исчезновения мамы из жизни Изуку ничем не отличалась от большинства подобных историй. Школа. Звонок. Больница. Неделя сражений. Похороны. А дальше — Скорбь. Про которую никто, кроме него не знал, никто не видел и не чувствовал ее. Он с ней — один на один. Ощущал ее так явно, словно она была частью его естества; от нее нельзя было сбежать или перестать о ней думать. Разве что отвлечься, но надолго Изуку не хватало. Близкие и друзья всегда были рядом с Изуку, хвала им. И Кацуки… Вот, кто сделал для него слишком много. В первую очередь, спас ему жизнь. Такое не забывается. Грубый рывок назад, удар головой о щебенку, крики и тряска за шиворот. Сожалеет ли Изуку, что был тогда спасен? С недавних пор он твердо решил, что нет, не сожалеет. И клялся ведь себе самому, что сделает все, чтобы никогда не усомниться в своем же решении. Что Кацуки не усомнится… А в итоге парнишка вновь оказался припечатанным к стенке. Сплошное разочарование. «Что ты творишь?» — набатом стучало в голове с того самого момента у железной дороги. Кацуки кричал и кричал много. Он всегда это делал, когда был взбешен. У него было право злиться. И в последнее время его злость стала единственной вещью, возвращавшей Изуку обратно на землю. Нельзя было к этому привыкать. Нельзя было каждый раз выводить друга из себя, чтобы прийти в чувство. Своими силами! И только своими надо было выбираться из этой ямы! Однако каждый день борьбы со Скорбью Изуку терял очередное оружие из своего, казалось бы, бесконечного арсенала. Нечем было крыть карты, нечем было отбивать летящие камни. «Так отбивай руками!» — твердило подсознание. — «Ради мамы, болван.» Скорбь все плотнее обвивалась вокруг него, когда он думал о ней — о первопричине его затяжной депрессии. Он никогда больше не ощутит тепла ее рук, никогда больше не почувствует тот потрясающий пряный запах по приходе домой, никогда не почувствует ее присутствия. Ком в горле слишком больно сдавил горло. По щеке вновь пробежались горячие струйки — раздражающие, непроизвольные. Он ненароком застал сегодня семейство Бакуго за ссорой. Как и сказал Каччан, для Изуку подобная сцена была чем-то вроде удара поддых. Он никогда бы не позволил себе так разговаривать со своей матерью, не посмел бы повысить голоса. Но это не его мать. И его матерью Мицуки никогда не стать; никому ее не заменить. Изуку не был верующим, но отчего-то хотел быть уверенным, что кто-то там, наверху, дает маме за ним присматривать. Единственное, что он мог позволить себе сейчас — это сделать все, чтобы она, с небес на него глядя, не подумала в нем разочаровываться. Наконец Изуку снял с себя форму, аккуратно повесил ее на вешалку. Как мама учила. Надел черную толстовку да спортивные штаны. Решил, что выглядит слишком по-домашнему и сменил штаны на темные джинсы. Ловит себя на переживании о том, что Каччан о его одежде подумает. С чего бы это?.. Но мыслям этим все же непроизвольно улыбается, смущенно голову склоняя. Снова утыкается в окно. На улице еще по-вечернему светло было. Самый раз для прогулок. И это ведь то, что нужно заплутавшей в глубинах сознания душе? Быстро собрался, затопал по лестнице. Предупредил Мицуки, что на пробежку уходит и дверью обыденно хлопнул. Свежо, прохладно. То, что ему было нужно. Облака проплывали по небу, и Изуку, в синее небо глядя, шепчет: — Обещаю тебе, все наладится.