Новая жизнь

      Все стихло, и Грантер очнулся, мгновенно трезвея от этой страшной тишины.       Слишком тихо, ужасающе тихо, будто за окнами не революция, а самое обычное парижское утро. Он уже начал думать, а не приснилось ли ему все это: похороны Ламарка, горящие глаза Анжольраса, словно у ребенка на Рождество, падающая из окон мебель, из которой его товарищи сооружали баррикаду. Он был бы рад, если бы все это оказалось лишь сном, так как в успех этого глупого восстания, которым грезили "Друзья азбуки", он не верил. Но было слишком тихо, все кафе «Коринф» будто вымерло. Грантер не слышал ничего, и чувство дикого безумного страха пронзало его насквозь.       Он выкарабкался из кучи сваленных столов и опустошенных им же бутылок и бросился вниз по лестнице на первый этаж, где его ожидало поистине ужасающее зрелище. Внушительная зала, в которой когда-то собирались студенты, была усеяна мертвыми телами восставших вперемешку с безликими трупами гвардейцев. Вглядываясь в перекошенные последними судорогами жизни лица, он узнавал в них своих знакомых, друзей, но искал лишь одного человека, одновременно молясь всем богам о том, чтобы не найти его среди уродливо распластанных по полу тел. Но Грантер понимал, что его надежды пусты.       Баррикада пала, а значит вместе с ней погиб и Анжольрас. И он продолжал с диким упорством искать тело так дорогого ему человека. Чтобы проститься. Чтобы последний раз взглянуть на того, в ком сошелся весь его мир. И перед кем он вновь оказался так жалок. Не зря Анжольрас его презирал. Грантер вновь проявил себя как последний трус и мерзавец, спавший пьяным сном, пока его друзья сражались и умирали. Пока сражался и умирал Анжольрас.       Грантер нагнулся и вытащил из пальцев какого-то убитого бедняка пистолет, повертел его в руках и сунул за пазуху. Раз Анжольрас мертв, то и ему нет больше смысла жить. Он тоже умрет, вслед за товарищами, вслед за своим лидером и рядом с ним, словно верный пес у его ног. Пусть в его никчемной жизни будет хотя бы один возвышенный поступок. Оставалось лишь найти тело Анжольраса, и после недолгих поисков Грантер убедился, что в зале его нет. Нужно было каким-то образом выбраться на улицу, где, судя по отдельным командным выкрикам, доносившимся оттуда, все еще оставались гвардейцы. Недолго думая, Грантер стянул с одного из убитых солдат мундир, переодеваясь в него сам. Для пущей убедительности он даже сменил свои изношенные ботинки на гвардейские сапоги, оказавшиеся ему, правда, велики, и нацепил на голову фуражку. Захватив с собой найденный им ранее пистолет, Грантер в таком виде и вышел на улицу Сен-Дени.       Жмурясь от яркого полуденного солнца, он огляделся вокруг. Солдаты разбирали баррикаду и стаскивали тела погибших в кучи, бросая их затем в специально приготовленные для этого телеги, увозившие трупы прочь. Несколько женщин оттирали с мостовой кровь, перемешивая ее с вонючим мылом. В этой картине было столько цинизма, столько пренебрежения к цене человеческой жизни, что это было слишком даже для такого закоренелого циника, как Грантер. Несколько секунд он просто стоял не в силах пошевелиться от подступающей к горлу тошноты и ужаса, сковавшего все его тело. Кровь, пенящаяся между булыжниками на мостовой, вполне могла оказаться кровью его друзей, с которыми он еще несколько дней назад пил вино. И эта мысль убивала.       – Эй, ты! Чего прохлаждаешься? – крикнул один из гвардейцев, с силой ударяя его кулаком в спину. Грантер пошатнулся, и, кажется, пришел в себя. – Работай! Нам еще внутри их логова трупы разгребать!       – Где тело их предводителя? – спросил он самым командным голосом, на который был способен. В конце концов, терять ему было уже нечего. – Мне дан приказ найти его и проверить, нет ли в его карманах записок или документов, проливающих свет на деятельность других революционных ячеек. Жандармерия должна заняться расследованием, чтобы подобное не повторилось впредь.       Ложь была слишком неприкрытой, и Грантер боялся, что гвардеец не поверит. Тот действительно посмотрел на него как-то подозрительно. Но вдруг из-за его спины появился другой солдат, очевидно услышавший их разговор:       – Ты про того бунтовщика, которого, я слыхал, называли Аполлоном?       Грантер кивнул. Описание подходило с точностью и было исчерпывающим. И именно он и ввел его в обиход среди студентов, чем в очередной раз навлек на себя гнев самого Анжольраса.       – Тогда обернись и посмотри наверх.       В голове за секунду пронеслись самые страшные картины, вызванные такими дикими для описания смерти словами – «посмотри наверх». Но Грантер все же заставил себя повернуться и посмотреть.       От увиденного он содрогнулся. Да, это действительно был Анжольрас, прекрасный и величественный даже в собственной смерти. Его мертвое тело свисало со второго этажа кафе «Коринф». Очевидно, он стоял спиной прямо к окну, когда в него стреляли, зацепился за что-то ногой при падении и вывалился наружу, застывая в этой причудливой позе вместе со знаменем, зажатым в руке. Он сам в своем красном жилете сейчас напоминал знамя. Знамя поднятой им революции. И, несмотря на ком в горле и застлавшую глаза пелену то ли слез, то ли отчаяния, Грантер вынужден был признать, что в этом зрелище была какая-то своя жуткая красота. Анжольрас и не мог умереть по-другому.       – Если снимешь его оттуда, сделаешь всем большое одолжение. К нему боятся прикасаться. Этот юноша внушает какой-то благоговейный страх. Даже трепет, я бы сказал. Знаешь, я был одним из тех, кто в него стрелял. И в этот момент мне казалось, что я стреляю в цветок, – сказал гвардеец.       Но Грантер больше не слушал его. Он бросился обратно в «Коринф», бегом поднимаясь вверх по лестнице на второй этаж, где сам он все это время провалялся в пьяном забытьи. Он спал, спал, убаюкиваемый винными парами, когда сражалась баррикада, когда она пала и когда прямо здесь, всего в паре метров от него расстреливали так безнадежно любимого им человека. Он должен был проснуться, крикнуть «Да здравствует Республика!» и встать рядом с Анжольрасом плечом к плечу прямо под дула ружей. Если бы тот, конечно, позволил…       Но Грантер проспал. Проспал все на свете – и смерть Анжольраса, и собственную смерть.       Безутешный в своем горе он аккуратно подтянул на себя бездыханное тело погибшего и, освобождая его застрявшую в оконной раме ногу, втащил его внутрь, осторожно укладывая на пол. Даже мертвый Анжольрас был свеж и прекрасен, будто его лица коснулась не смерть, а всего лишь сон. Грантеру на секунду даже показалось, что он разглядел слабый румянец на его щеках. Он осторожно поднял голову павшего героя и положил ее себе на колени, с нежностью перебирая золотистые локоны и пачкая пальцы в крови, струящейся из раны на затылке. По щекам покатились слезы, падающие на бледное, будто выточенное из мрамора лицо Анжольраса. И с каждой секундой Грантер все сильнее осознавал, что не сможет, просто не должен, не имеет права умирать рядом с этим чистым, безупречным в своей жизни и смерти юношей, чью голову он сейчас сжимал в своих грязных ладонях. Он просто оставит его здесь. А сам пойдет застрелится, как последняя собака, на мостовой. Вряд ли бы Анжольрас позволил такому, как он, запачкать своей грязной кровью даже подошвы собственных сапог.       Грантер прижал голову мертвого лидера революции к своей груди в последнем прощании, как вдруг произошло нечто совершенно невероятное, заставившее даже его, прожженного циника, на секунду поверить ни во что иное, как в божественное милосердие. Грантер услышал вздох. Тихий, едва уловимый вздох, сорвавшийся с губ казавшегося ему мертвым Анжольраса.       – Антуан?       Грантер одним движением разорвал рубашку на его груди и, припав ухом к белоснежной коже, услышал слабое, но все же сердцебиение.       Больше он не терял ни секунды. Наспех перевязав, пожалуй, самую страшную из всех ран – в боку – самодельной повязкой из лоскутьев собственной рубашки, он взвалил Анжольраса себе на плечи, намереваясь во что бы то ни стало вытащить его отсюда и спасти. И пусть тот возненавидит его потом до конца жизни со всем присущим ему революционным пылом, но, по крайней мере, он будет жить. Да и к ненависти и презрению с его стороны Грантеру не привыкать.       Отчаяние, подпитываемое надеждой, придавало сил, а запасной путь с баррикады был известен. Выходя через заднюю дверь кафе «Коринф», Грантер попал в переплетение маленьких улочек, на которых не было гвардейцев. Он жил недалеко отсюда и, петляя переулками, имел неплохие шансы добраться до своей квартиры незамеченным. Главное – не наткнуться на полицейских, особенно на этого несносного инспектора, как его там, Жавера, кажется. Немного везения, и они будут спасены. Грантер понимал, что просто не может упустить этот шанс, так милостиво предоставленный самой судьбой, которая оказалась сегодня к нему на редкость благосклонна. Времени терять было больше нельзя и, мысленно воздав молитву Богу, пожалуй, первый раз за последние лет пятнадцать, Грантер со своей драгоценной ношей на плечах двинулся вперед, теряясь в лабиринтах извилистых улиц парижских трущоб.