Новая жизнь

      – Он будет жить? – подобный вопрос задавался уже далеко не первый раз за этот день.       – Я не знаю, – раздраженно отозвался недовольный тем, что его опять отвлекают, Леба, знакомый студент-медик, к которому Грантер обратился за помощью.       Вызвать опытного практикующего врача не представлялось возможным. Дело было не в деньгах, нет. Деньги можно было найти. Дело было в этой чертовой баррикаде, богом проклятой революции, взбудоражившей весь город. Никто бы не согласился помогать раненому революционеру из страха поплатиться за это собственной жизнью. В лучшем случае Грантеру бы отказали в этой просьбе, в худшем – донесли бы жандармам.       Поэтому выбор пал на Леба, с которым его связывала не то что бы очень тесная дружба, а скорее, братство по бутылке. Но в данный момент этот давний собутыльник, по счастливой случайности получавший медицинское образование, был единственной надеждой Грантера. К тому же поговаривали, что, несмотря на дурные пристрастия, Леба – все же талантливый малый. Было в нем и еще одно несомненное достоинство: по пьяни он любил поразглагольствовать о Великой Французской революции, что давало надежду на то, что он может войти в положение, и, скорее всего, будет молчать.       Хотя, когда Леба только вошел в комнату и понял, что от него требуется, Грантеру показалось, что тот сейчас развернется и бросится прочь.       – О, Господи, Николас! Ты сошел с ума! – полным ужаса шепотом воскликнул тогда медик. Одного взгляда на раненого Анжольраса, бывшего небезызвестной фигурой среди студентов, было достаточно, чтобы понять, откуда вытащил его Грантер и какими последствиями это может обернуться.       Но все же будущий врач взялся за дело, хотя и не переставал сыпать ругательствами в сторону своего приятеля, в сердцах называя того законченным безумцем. За окном давно стемнело, а стрелка часов уже приближалась к двенадцати, когда Леба, вытирая капли пота, проступившие на лбу от напряжения, наконец, выдохнул:       – Я закончил.       – Он будет жить? – тут же снова выпалил свой вопрос Грантер, подскакивая к медику и глядя на все так же неподвижного Анжольраса.       – Господи! Да не знаю я! По крайней мере, я сделал все, что мог! – вновь огрызнулся Леба, а затем уже спокойнее добавил: – Он потерял слишком много крови – в этом проблема. Сами раны не такие серьезные. Он умудрился схлопотать всего две пули – вбок навылет и застрявшую в плече, с которой пришлось повозиться. Жизненно важные органы не задеты. Головой он, правда, сильно приложился, когда вываливался из окна, как я понял из твоего рассказа. Но, очевидно, это и спасло его от неминуемой смерти.       Грантер кивал в такт его словам, не отрывая взгляд от Анжольраса, будто бы надеясь заметить в нем хоть какие-то признаки жизни, но его лицо все так же напоминало неподвижный лик высеченной из мрамора статуи греческого бога.       Леба тем временем собрал вещи и уже готовился уходить.       – Я зайду еще завтра, ближе к вечеру. Если до этого времени он не оклемается, то, скорее всего, не оклемается вообще.       Его слова заставили Грантера содрогнуться. Медик посмотрел на него подозрительным взглядом, ни мало не скрывая своего удивления:       – Если хочешь правду, Николас, то я вообще не понимаю, зачем ты его вытащил оттуда. Я наслышан об этом студенте, и, как я понимаю, он шел к этому вполне осознанно. Я даже не уверен, что он будет благодарен тебе за спасение, – осторожно подытожил Леба, стараясь смягчить резкость своих предположений. Но Грантер и сам прекрасно все это понимал:       – Я уверен, что он возненавидит меня, – а затем, немного помолчав, добавил: – Но не мог же я просто оставить его там.       Грантер надеялся, что для его друга этот аргумент прозвучит достаточно правдоподобно, так как рассказывать об истинных причинах, о своей связи с «Друзьями азбуки» и, тем более, о своем отношении к их лидеру, он не собирался.       Леба пожал плечами:       – Честно говоря, меня не перестает удивлять, как ты сам оказался на баррикаде? Что ты там вообще забыл? Не думал, что ты увлекаешься этим ребячеством. Ты был лично знаком с этим студентом?       Грантер неопределенно покачал головой, не желая отвечать на этот вопрос.       – Дело твое, конечно, но подумай о том, какую опасность ты на себя навлекаешь, поддерживая связи с подобными ему людьми. Ты избежал смерти на баррикаде, но гильотина продолжает свою работу. Задумайся об этом.       Грантер кивнул, но слова друга хоть и пугали, но были напрасны. Потерять Анжольраса казалось ему в разы страшнее, чем шагнуть на эшафот.       И после ухода Леба бороться с этими страхами стало сложнее. Впереди предстояла долгая и тревожная ночь. Несмотря на то, что Грантер был полностью измотан, он чувствовал, что не сможет заснуть. Но необходимость снять хотя бы часть болезненного нервного напряжения все же была, и, доставая из своих запасов бутылку дешевого вина, он сделал несколько глотков и, кажется, почувствовал себя лучше. Пододвигая единственный в комнате стул еще ближе к кровати, он сел на него, намереваясь провести в таком положении всю ночь.       Леба допускал, что Анжольрас может и не очнуться вовсе, и эта мысль внушала Грантеру ужас, который он и заливал алкоголем. Он смотрел в словно застывшее лицо лидера неудавшегося восстания, пытаясь уловить в нем хоть слабый отголосок движения губ или глаз. Выпитое вино, вскружившее голову, и пламя одинокой свечи на тумбочке рядом с кроватью играли с ним в злую игру. Дрожащие огоньки создавали иллюзию свето-тени, и Грантер вскакивал каждый раз, когда ему казалось, что он уловил движение в неподвижном лице. Но все было напрасно. Анжольрас по-прежнему не подавал никаких признаков жизни.       – Антуан, – тихо позвал его Грантер. Только сейчас и тогда на баррикаде он мог позволить себе называть его по имени. Будь Анжольрас в сознании, он бы не потерпел подобной фамильярности, особенно от него, никчемного пьяницы, которого он презирал.       Если задуматься, то ситуация в целом позволяла многое, позволяла то, что было просто немыслимо при других обстоятельствах. Грантер с жадностью смотрел на полуоткрытые губы находящегося без сознания Анжольраса, представляя, каково это – целовать девственного революционера, которому, казалось, неведомы были простые человеческие страсти, вроде любви и плотского влечения.       Но, сглотнув, Грантер тут же подавил в себе накатившее наваждение. Сама мысль о поцелуе в губы этого недвижимого полубога теперь начинала казаться ему святотатством.       – Господи, только очнись, – прошептал он в пустоту. – Можешь возненавидеть меня после – мне не привыкать, но только очнись. Живи. Просто живи. И я буду счастлив, – бормотал Грантер. – Мне много не надо. Просто смотреть на тебя изредка – вот и все. Большего я не прошу. Просто живи. Живи. Живи, – повторял он уже на автомате, путаясь в мыслях, путаясь в словах. Неимоверная усталость, подкрепленная выпитым алкоголем, клонила в сон, и Грантер сам не заметил, как заснул, скрючившись на жестком стуле в какой-то странной, неестественной позе.       Его разбудило яркое июньское солнце, просачивавшееся в комнату через оконное стекло. Грантер поморщился и открыл глаза, собираясь с мыслями далеко не сразу, но все же постепенно восстанавливая в своей голове вчерашние события. Утренний свет ослеплял, заполняя собою грязную комнату, преобразившуюся в его лучах. Солнце было повсюду, его блики скользили по стенам, по кровати, по строгому лицу Анжольраса, и, кажется, что-то изменилось в его выражении. Может быть, это была всего лишь иллюзия, созданная блуждающим утренним светом, но Грантеру вдруг показалось, что из-под полуопущенных ресниц он может разглядеть искрящиеся от солнца ясно-голубые радужки глаз.       Он аккуратно опустился на колени рядом с кроватью, чтобы внимательнее вглядеться в лицо спящего, и в этот момент тот распахнул глаза. Грантер даже отпрянул от неожиданности. А через несколько секунд он услышал такой до боли знакомый, слабый, но все же не потерявший своего требовательного командного тона голос, обратившийся к нему с единственным вопросом:       – Где я?