Новая жизнь

      Грантер быстро шел на поправку, правда, в основном им занималась и развлекала его Клодия. Из Анжольраса хорошей сиделки не получилось – впрочем, этого стоило ожидать. Поняв, что Грантер чувствует себя уже значительно лучше, тот больше не мог сидеть на месте, тут же находя себе множество неотложных дел, непременно требовавших его внимания. Анжольрас нашел им новую квартиру, более просторную, чем прежде – все же, невзирая на собственный аскетизм, он отдавал себе отчет в том, что теперь с ними будет жить и Клодия, обставить комнату для которой помогла Беатрисс.       Таким образом, уже через несколько дней Грантер попрощался с Реньо, переезжая в собственный новый дом вместе с Клодией и Анжольрасом. Вскоре объявился Поль и остальные гамены, приходившие к ним и раньше. Анжольрас возобновлял старые связи со студентами, желая возродить собственную идею школы для гаменов, хотя пока все это оставалось на уровне проекта. Студенты часто собирались по вечерам у них дома, Грантер слушал их разговоры и нередко и сам вступал в дискуссии, нередко ловя на себе одобрительный взгляд Анжольраса, который теперь реагировал на его критические замечания значительно мягче. И не могло не радовать и то, что вместо того, чтобы обсуждать, у кого дешевле достать порох и сочинять хлесткие призывы к свержению монархии, собиравшиеся у них студенты больше размышляли над тем, какими должны быть первые республиканские преобразования, как грамотно распределить бюджет и к каким негативным последствиям может привести аграрная реформа.       И Грантер был счастлив. Счастлив, что все сложилось подобным образом. Счастлив, что, даже вспомнив все, Анжольрас принял свое прошлое и находился в покое с самим собой, устремляясь в будущее и ставя перед собой новые цели.       И лишь одна мысль по-прежнему не давала Грантеру покоя – Анжольрас любил его, бесконечно уважал и временами, кажется, даже восхищался, но все же он не знал всей правды. Грантер так и не рассказал ему о самом себе, в его памяти были живы слова Анжольраса, сказанные еще на баррикаде – «я не могу вспомнить тебя». И Грантер, наконец, хотел, чтобы он вспомнил. Чтобы больше не было лжи и недосказанности между ними. И не было страха в нем самом.       Случай рассказать Анжольрасу все представился уже вскоре. Тот получил очередное письмо от родителей, в который раз уже просивших своего единственного сына навестить их в Париже. Грантер настоял, напомнил Анжольрасу о данном ему когда-то обещании, и тот сдался и все же смог среди своих многочисленных дел выкроить время для того, чтобы совершить это путешествие в прошлое.       Они отправились в Париж втроем – помимо всего прочего, Грантер хотел показать город Клодии. Они остановились у родителей Анжольраса, которые, и правда, оказались весьма состоятельными людьми. И это явно пошло тому на пользу – бродя по богатым комнатам, в которых прошло его детство, слушая рассказы матери и рассеяно кивая в ответ на наставления отца, Анжольрас, кажется, восстанавливал последние недостающие воспоминания.       Первые несколько дней они действительно гуляли по Парижу втроем. Грантер показывал Клодии город и отчасти открывал его заново и Анжольрасу, впрочем, обходя дальней дорогой кафе «Мюзен» и улицу Сен-Дени. Но все же чем дольше он оттягивал момент, тем более невыносимым становилось ожидание для него самого. И вечером третьего дня Грантер все же решился окончательно и вечером зашел за Анжольрасом, чтобы позвать его на прогулку один, уже без Клодии. Тот улыбнулся ему спокойно, так, будто они действительно шли просто погулять по городу, и сжал руку Грантера, будто просил его не волноваться, успокоиться, будто независимо от того, что он сейчас расскажет, Анжольрас уже все решил.       Грантер привел его в кафе «Мюзен», немногим изменившееся с тех пор. Пропустил его вперед в заднюю комнату, где когда-то собирались «Друзья Азбуки», где они все вместе планировали революцию, которая провалилась и закончилась так трагично для большинства из них, где они делились друг с другом мечтами, которым не суждено было сбыться. Теперь их места, их стол, их стулья были заняты уже другими молодыми людьми, также полными надежд, у которых все так же было впереди. И Грантер надеялся, что их ожидает новая более счастливая история, чем его погибших друзей. Лицо Анжольраса было печально и сосредоточено. Его губы беззвучно прошептали каждое имя, и, кажется, каждая тень в эту секунду ожила перед ним. Но вот он перевел взгляд в дальний угол, где до сих пор стоял забытый всеми стол с одиноким стулом, который сейчас пустовал, но за которым раньше коротал вечера Грантер, медленно спиваясь и наблюдая за сияющим в центре комнаты Анжольрасом.       – Я помню тебя, – прошептал тот. – Ты сидел там.       Он сделал несколько шагов по направлению к дальнему столу, но вдруг остановился, улыбаясь, и перехватывая взгляд Грантера.       – Странно, но я до сих пор не могу поверить, что ты любил меня тогда, – сказал он в полголоса. – Я думал, ты приходишь лишь посмеяться над моим идеализмом.       – Совмещал приятное с полезным, – усмехнулся Грантер, пытаясь шутливым тоном скрыть собственное смущение. Все его пьяные выходки, скабрезные шутки и недвусмысленные намеки, которые он отпускал в сторону Анжольраса, вдруг всплыли в его памяти, заставляя чувствовать жгучий стыд и дивиться собственной отчаянной глупости и несдержанности.       Но худшее было еще впереди и, покинув кафе «Мюзен», они отправились к Менской заставе. Анжольрас узнал это место еще издалека и весело рассмеялся, приобнимая Грантера за плечи.       – Ты себе не представляешь, в каком бешенстве я был, когда увидел, что ты играешь в домино вместо того, чтобы выполнять мое поручение!       – Ты себе не представляешь, в каком отчаянии тогда был я, – в тон ему ответил Грантер. – Когда увидел тебя в дверях с этим твоим взглядом полным искреннего презрения. И ты просто ушел, будто я был недостоин даже твоего выговора.       – Честно говоря, я так и считал, – продолжал смеяться Анжольрас. И, несмотря на то, что Грантер поддержал его смех, натягивая на лицо самое беззаботное выражение, внутри его одолевало ощущение собственной прошлой никчемности, эхом отдававшееся в душе сквозь время.       От кафе «Коринф» не осталось ничего. Очевидно, здание было разрушено июньскими событиями настолько, что пришлось реставрировать его капитально. Сейчас это был какой-то жилой дом, и они просто остановились посреди улицы Сен-Дени, даже не имея возможности попасть внутрь. Впрочем, очертания дома остались теми же, и Грантер с содроганием поднял взгляд на окно второго этажа, откуда два года назад снимал бездыханное тело Анжольраса.       – Ты даже не позвал меня с собой на баррикаду, – прошептал он, но тут же оборвал собственную мысль. И хотя эта давняя глупая обида, оказывается, до сих пор жила в его сердце, начинать свой рассказ подобным образом все же было не лучшей идеей, и Грантер поспешил добавить: – Впрочем, это было весьма разумное решение, поскольку я был в тот день безобразно пьян и толку от меня было мало все равно.       «Я был пьян настолько, что спал беспробудным сном на втором этаже «Коринфа», пока сражались и умирали все остальные и когда в паре метров от меня расстреляли тебя», – должен был сказать он, но никак не мог заставить себя произнести эту позорную правду. Анжольрас стоял рядом и терпеливо ждал, когда он наконец соберется с мыслями, но Грантер не мог. Вся его решимость, вся его смелость, которую он собирал все эти дни буквально по крупицам, вдруг оставила его в момент. Легко было рассказать Анжольрасу правду, умирая на баррикаде, но гораздо сложнее было рассказать ему все, зная, что затем придется взглянуть ему в лицо. И поэтому Грантер сейчас лишь беспомощно хватал ртом воздух, не в силах произнести ни слова.       – Послушай, Николас, – осторожно сказал Анжольрас, дотрагиваясь до его плеча. – Если тебе трудно, то давай в следующий раз…       Но, как ни странно, перспектива отложить собственное признание на неопределенный срок испугала Грантера еще больше. И к тому же, в конце концов, ему хотелось быть сильным. Наконец быть сильным, соответствовать Анжольрасу хоть немного. Все же Грантер прошел через такие испытания, неужели, он не способен просто признаться во всем человеку, которого он любит и который любит его – в этом Грантер был уверен. Точно так же он был уверен теперь, что Анжольрас поймет и все ему простит, ведь Грантер, и в самом деле, изменился – он, и в самом деле, смог доказать, что стал достойным человеком. И все, что ему оставалось сделать, чтобы для самого себя начать новый этап в жизни, – это рассказать Анжольрасу правду.       – Я напился в тот день, – наконец выдавил он все же. – Настолько, что проспал все восстание. Провалялся на втором этаже «Коринфа», пока вас всех расстреливали гвардейцы. Такова была ценность моей любви и дружбы в то время, – мрачно заключил он, боясь даже поднять взгляд, настолько ему было противно от самого себя. Они молчали несколько секунд, пока Анжольрас не положил руку ему на плечо и не сказал:       – А дальше?       – Что дальше? – не понял Грантер.       – Расскажи мне, что было дальше.       Грантер все еще стоял в недоумении, не понимая, что от него требуется, и Анжольрас начал говорить за него:       – Расскажи мне про то, как не сбежал сразу же. Расскажи про то, как рискуя быть пойманным, вытащил меня оттуда. Как, рискуя разоблачением, искал врача, а затем возился со мной. И как не побоялся расплаты за содеянное в ту же секунду, как я проснусь. Как терпеливо сносил все мои обвинения, весь мой дурной нрав… Мы оба совершали ошибки. Но прошлое осталось в прошлом, – уверенно заключил Анжольрас и улыбнулся: – Я благодарен тебе за то, что ты подарил мне эту новую жизнь. И я хочу прожить ее с тобой.       И, кажется, это было все, что Грантеру нужно было услышать. В его памяти всплыли воспоминания о поверженной баррикаде, страх того, что Анжольрас мертв, затем страх того, что он умрет, а если нет, то возненавидит Грантера, но что самое ужасное – себя. Грантер вспоминал болезненность его презрения и упреков за ложь и нежелание сказать правду, вспоминал его недоверие и собственную ревность. Вспоминал, как сходил с ума, когда Анжольрас вновь ввязался в революцию. Вспоминал собственные метания, не веря в эту такую невозможную, выдуманную самим Анжольрасом любовь к нему, которая все же обернулась явью. И Грантер улыбнулся мыслям о том коротком лете, о школе, о Бланш, о гаменах, но в его памяти тут же возникли страшные всполохи пламени и грозное лицо Анжольраса, спускающего курок. А затем его уход, появление в его жизни Клодии и новые баррикады, которые они каким-то чудом, но все же пережили. И круг замкнулся. Грантер стоял все на том же месте, с которого он начинал свой путь. Но теперь он больше не был тем жалким, ни на что не годным и ни во что не верящим пьяницей. Он стал совершенно другим человеком. И, наверное, впервые в жизни Грантер действительно и искренне гордился собой и чувствовал себя достойным того счастья, которое сулило ему будущее вместе с Клодией и Анжольрасом.       Они вернулись домой, и за общим ужином Анжольрас с самым невинным лицом поинтересовался состоянием его руки. И сам Грантер понял, к чему был задан это вопрос, лишь когда уже ближе к полуночи Анжольрас тайком пришел к нему в комнату и, довольно улыбаясь, запер за собой дверь.       – Что подумают твои родители, если узнают о твоем ночном визите в покои твоего якобы «давнего приятеля»? – усмехнулся Грантер, откладывая книгу и приподнимаясь на локтях.       – У тебя есть дочь – это отводит от нас все подозрения, – в полголоса рассмеялся Анжольрас, подходя к кровати и оставляя на тумбочке свечу. – Но если вдруг что, – продолжал он, забираясь с ногами к Грантеру на постель. – То я скажу, что по ночам мы с тобой обсуждаем Руссо. Поверь, упоминание этой фамилии вызовет в моих родителях гораздо больше беспокойства, чем все остальное.       Грантер рассмеялся и привлек Анжольраса к себе, случайно задевая его босую ногу.       – Как можно мерзнуть летом? – недовольно проворчал он, и, недолго думая, сжал его ступню в своих больших и теплых ладонях. Все же они действительно слишком давно не были вместе, потому даже столь невинное ничего не значащее прикосновение буквально прожгло Грантера насквозь. И он не мог оторвать взгляд от изящной ноги Анжольраса, скользя пальцами вверх по изгибу тонкой голени и наконец в странном порыве прижимаясь губами к его колену, обнажившемуся из-под полы халата.       Анжольрас тихо рассмеялся, но в его смехе Грантер улавливал низкие нотки нараставшего возбуждения.       – Что за странные пристрастия? – прошептал он, улыбаясь. – Теперь твое предложение почистить мне сапоги, кажется, приобретает новый смысл.       Грантер вздрогнул, смутно вспоминая, что некогда действительно говорил ему нечто подобное, и вновь чувствуя удушающее чувство стыда. Насколько пьяным вообще можно было быть, чтобы сказать такое Анжольрасу? Но теперь тот смотрел на него, улыбаясь, без всякого гнева, такой родной, понимающий каждую его глупую шутку, знающий его вдоль и поперек и тем не менее желавший быть с ним. И в эту секунду Грантер вдруг впервые осознал, что сейчас на него смотрит Анжольрас, который уже все вспомнил, который уже знает о нем все – и плохое, и хорошее – и который тем не менее здесь, рядом с ним, протягивает руки и обнимает его, целует его исступленно и шепчет, какой же Грантер дурак, что никак не может понять, никак не может поверить.       Но Грантер верил. Верил безраздельно и абсолютно. Уже давно.       – Люблю тебя, – вновь повторил Анжольрас, прижимаясь к нему всем телом, и Грантеру, кажется, стало трудно дышать от того, с какой страстью и убежденностью были произнесены эти слова, потому что Анжольрас ничего не умел делать наполовину и любил он всем своим естеством.       И они целовались исступленно, избавляя друг друга от одежды в нетерпеливой поспешности, казавшейся странным промедлением. И все было таким привычным и в то же время новым. Они делали это уже не раз, но будто впервые. Впервые полностью приняв самих себя, они принимали друг друга. И, как и в их первую ночь, Анжольрас уступал контроль Грантеру, и тот по-прежнему сходил с ума от этого ощущения абсолютного доверия, чувствуя, как под его рукой бьется чужое сердце, как его прикосновения вызывают тихие вздохи, которые он заглушает своими же губами, и как послушно Анжольрас подчиняется его шепоту, а его тело подчиняется его рукам. И Анжольрас под ним дрожал от нетерпения, шептал что-то несвязно и разводил бедра еще шире, подаваясь вперед и доводя Грантера до безумия. И тот, теряя последние остатки рассудка и понимая, что и сам не выдержит так больше, наконец медленно подался вперед, проникая в горячее узкое тело, слыша едва уловимый вздох, сорвавшийся с губ Анжольраса и чувствуя, как тот притягивает его к себе, целует, путаясь руками в его волосах.       И время, кажется, остановилось или, наоборот, неслось с неуловимой скоростью – Грантер не знал. Все обратилось в одно бесконечное мгновение единения их тел и их душ, прошлого и настоящего с будущим. И это чувство целостности не оставило Грантера даже когда все завершилось, когда Анжольрас расцепил ноги, позволяя ему откатиться набок, и с непростительно громким в их положении стоном кончил, подаваясь вперед вслед за движением руки. Грантер все еще чувствовал это странное, пронизывающие, кажется, каждый нерв в его теле единство, когда они лежали вдвоем, потные и усталые, запутываясь в простынях, в чужих ногах и руках, переплетая пальцы и не желая отпускать друг друга.       И когда Грантер проснулся, Анжольрас все еще не ушел. Стоял у окна, и утреннее солнце блестело в его растрепанных волосах золотым ореолом, но у Грантера больше не возникало мысли сравнить его с мраморным богом, он был слишком живым и родным, его красота приобрела какой-то иной более мягкий оттенок, и ангел с крыльям орла на его глазах будто превратился в ангела с крыльями лебедя.       Грантер подошел к нему, обнимая за плечи и Анжольрас, смеясь, прошептал ему:       – На самом деле, я все знал.       – Что знал? – не понял тот.       – Все про тебя. Я вспомнил еще на баррикаде. Поэтому зря ты вчера так волновался. В любом случае зря. Неужели, ты всерьез думал, что твое признание могло что-то изменить?       Хорошенько поразмыслив, Грантер решил:       – Нет.       – И стоило тогда так нервничать вчера? – захохотал Анжольрас, и Грантер развернул его лицом к себе, спрашивая с притворным недовольством:       – И стоило тогда вчера так мучить меня, раз ты все знал?       Анжольрас перестал смеяться и посмотрел на него завораживающе серьезно:       – Мне показалось, что лучше будет, если ты расскажешь мне сам.       И Грантер вынужден был признать, что он прав:       – Да, наверное, – задумчиво ответил он. – Мне было это нужно. Потому что я всегда так боялся... Боялся, что ты все узнаешь и возненавидишь себя, меня. А теперь просто рассказал тебе сам, будто и не боюсь вовсе... Все же я был никчемным, – признал он, сокрушаясь. – Но я изменился. Я чувствую это, я вижу. И я горд собой. Наверное, впервые в жизни горд собой. Ты научил меня верить. Верить в то, что человек велик и все подвластно его воле. Что желание и надежда способны искоренить всю гниль во мне. И способны изменить мир. Я не жил, пока не встретил тебя. Лишь благодаря тебе, благодаря нашим друзьям, Клодии, Бланш, Огюсту, я понял, что есть в этом мире то, за что можно умереть, то ради чего стоит жить. Я понял, что я сам могу чего-то желать, к чему-то стремиться, верить... Ты научил меня верить.       – Ты научил меня любить, – на одном дыхании ответил ему Анжольрас. – Ослепленный жаждой борьбы и справедливости, я даже не понимал, за что сражаюсь, за что веду умирать других. Я вел за собой вслепую, вслед за абстрактными идеалами, не имеющими ничего общего с реальностью, не зная и не понимая жизнь. Но пройдя сквозь нее вместе с тобой, я понял, что есть другие пути все изменить. Более эффективные. И в любой борьбе надо начинать, прежде всего, с себя. Не знавший счастья, не сможет подарить его другому. Не испытывавший любви, знает лишь цену гнева и ненависти. И если никто тебе не дорог, то ты способен лишь разрушать. Но лишь созидание и прогресс залог прекрасного будущего. Так считала Бланш. В этом убеждал меня Комбефер. И я рад чувствовать теперь, что сейчас они, возможно, гордились бы мной и тем человеком, которым я стал. И я продолжу борьбу, нашу общую борьбу, но теперь уже совершенно иным путем. Вместе с тобой, с человеком, который верил в меня всегда и несмотря ни на что, – Анжольрас улыбнулся, проводя ладонью по его щеке. – И мы победим однажды, когда придет время, – уверенно сказал он.– И это будет наша общая победа.       Окутанные лучами солнца они стояли у окна и смотрели на восход, смотрели, как утро нового дня встает над Парижем, давая надежду новых свершений. Им двоим предстоял долгий и тяжелый путь. Грантер знал, что Анжольрас вскоре воплотит свои планы строительства новой школы для гаменов. Он догадывался, что вместе они построят и не одну школу, несколько. В Лионе, в Париже, в других городах. Но он не мог и предполагать, что анонимный благотворитель, увлекшийся их идеей, вдруг окажется никем иным, как Мариусом Понмерси, все же женившимся на своей Урсуле, а, на самом деле, Козетте, которая действительно столь же прекрасна, как Мариус описывал ее когда-то.       Грантер вполне ожидал от Клодии успехов в живописи, но был немало удивлен и по-отечески обеспокоен, увидев, как эта хрупкая боявшаяся, кажется, всего на свете девочка повзрослела и занялась общественной деятельностью, отстаивая идеи расширения прав женщин. Но он был рад за нее и видел, что и Анжольрас смотрит на Клодию с восхищением, как смотрит с восхищением и на Поля, перенявшего его умеренные либеральные взгляды, и сравнивает того то с Фейи, то с Комбефером.       И они действительно победили. Время пришло – как и говорил когда-то Анжольрас. Новые люди и новые идеи. Они знали, за что сражаются теперь, и абстрактная республика облекалась в полне конкретные призывы предоставления избирательного права. Мир изменился, и гвардейцы опускали ружья, братаясь с повстанцами. И революция все меньше напоминала братоубийственную войну, превращаясь в единение народа. Даже король был прощен, не растерзан, не гильотинирован, но лишь выдворен за пределы страны, наконец ставшей свободной.       И Грантер знал, наверное, каждого из повстанцев на их баррикаде – многим из них он сам рассказывал про права человека, в один момент вдруг переставшие для него самого быть пустым словом. И революция для них была не войной, но рождением нового дня. И целью была не борьба, а прогресс. Ненависть и гнев уступали место любви и надежде. Сорок восьмой год воплотил все их мечты в реальность. И Анжольрас, над которым, кажется, не властно было ни время, ни старость, сжимая руку Грантера, прошептал:       – Спасибо за то, что дал мне шанс увидеть все это.       И Грантер был счастлив.