50
22 апреля 2018 г., 01:20
Выбравшись вместе с Грантером с баррикады, Анжольрас, не задумываясь, направился к Реньо. Сам он вряд ли смог бы найти врача в такое время, особенно учитывая его внешний вид: грязную, местами порванную и перепачканную в крови одежду. Для Реньо же это не составило труда – в силу своей природной общительности, он имел в приятелях чуть ли не пол-Лиона, поэтому найти врача даже посреди ночи Реньо смог.
Пока медик занимался раной Грантера, Анжольраса все же уговорили отойти от его постели хотя бы ненадолго, чтобы смыть с себя грязь, сменить одежду и немного поесть. Но от предложения постелить ему в гостиной он отказался, вместо этого оставаясь на ночь сидеть у кровати Грантера. Вскоре Реньо понял всю тщетность собственных попыток подменить его в роли сиделки и вместе с Беатрисс удалился в собственную спальню.
Врач сказал, что жизни Грантера ничего не угрожает. Рана, конечно, была неприятной и, вероятно, заживать должна была долго, но опасности она не представляла. Медик сменил повязки, намереваясь вернуться завтра ближе к вечеру и пообещав, что к рассвету Грантер должен прийти в себя. И Анжольрас не хотел пропустить этот момент. Поэтому он сидел в темноте, озаряемой лишь единственной свечей, и сквозь игру теней всматривался в по-прежнему неподвижное лицо Грантера. Задумчиво скользя пальцами по его руке, Анжольрас каждую секунду надеялся, что Грантер вдруг очнется и сожмет его пальцы в своей ладони, но его рука все так же спокойно лежала на покрывале.
Свеча догорала, тени сгущались, и в голове Анжольраса все острее начинала пульсировать навязчивая мысль вернуться. Обратно, на баррикаду. Теперь, когда Грантеру ничего не угрожало, чувство вины за собственный побег тяготило его непреодолимо. Анжольрас ни в коей мере не жалел о содеянном, спасение Грантера было превыше всего, но сейчас, когда тот уже был в безопасности, страшные и тревожные мысли одолевали его вновь. Он помнил об обещании данном Ле Руа, но все же что значило одно это обещание по сравнению с той безмолвной клятвой лидера, позвавшего за собой людей? И Анжольрас хотел уйти, вернуться к Бошу и своим товарищам… И точно так же он хотел остаться – увидеть, как Грантер открывает глаза и почувствовать, как он сожмет его руку. Ведь если Анжольрас уйдет, Грантер отправится за ним. Снова. Как делал это всегда. И осознание этого было той последней призрачной преградой, не дававшей Анжольрасу вскочить на ноги и вернуться по темным переулкам обратно, встречая рассвет под гром нового оружейного залпа.
Свеча догорела. Анжольрас утомленно откинулся на спинку жесткого стула, так и не решив, как должен поступить. Воспоминания вернулись к нему теперь, кажется, полностью. И тот, кем он был, никак не хотел мириться с тем, кем он стал. Голос прошлого внутри него приказывал ему вернуться, обратно, к товарищам, собственной кровью искупить смерть друзей и присоединиться к новой битве за свободу. Его останавливали мысли о Грантере, но сквозь тьму времени он сам на мгновение будто увидел Грантера совершенно иными глазами, полный презрения и отвращения к нему. Кровь стучала в висках, отдаваясь глухим звуком рассыпавшихся по полу костяшек домино в таверне на Менской заставе, когда Грантер его подвел. В очередной раз – ведь Грантер всегда его подводил. И не было в жизни этого никчемного пьяницы ничего ценного, ничего дорогого ему, и он не способен был ни жить, ни умирать. И когда все были опьянены вкусом свободы, Грантер был отвратительно пьян вином, пьян настолько, что проспал мертвым сном восход и падение баррикады.
Но они оба совершали ошибки, и теперь Грантер изменился. «А изменился ли?» – спрашивал голос прошлого в голове Анжольраса. Не было ли это все лишь продолжением той странной страсти, странного желания, которое заставляло Грантера следовать за ним повсюду, кидать на него эти мутные отвратительные взоры, раболепствовать и заискивать, одновременно глумясь над всем, во что Анжольрас верил, и соглашаться лишь из желания угодить? Возможно, и спас его Грантер тогда лишь для собственного удовольствия? Ведь знал же он, что Анжольрас бы предпочел умереть со своими друзьями, он должен был умереть. Должен был. Но Грантер его спас, руководствуясь лишь собственной прихотью.
Анжольрас с силой сжал виски, пытаясь прогнать эти навязчивые мысли, но не мог, никак не мог. Они преследовали его, теснились в его голове, и скрыться, убежать от них не получалось. Он знал, что все это не так. Что все это неправда. Болезненная игра его измученного сознания, раздираемого прошлым и настоящим. Сейчас он в это не верил, он знал настоящего Грантера, он его любил. Но точно так же он сам, прошлый, глядевший на себя из глубины подсознания, был уверен в истинности своего отвращения. И он презирал и ненавидел Грантера, как презирал и ненавидел себя самого, и в то же время шептал в исступлении «люблю» и цеплялся за его неподвижную руку, надеясь, что тот проснется и прогонит прочь эти тени, эти страшные сомнения, как делал это всегда. Но Грантер оставался недвижим.
Усталость взяла свое, и в какой-то момент Анжольрас все же не заметил, как его тревожные мысли сменились не менее мрачными сновидениями, и до первых лучей зари он забылся беспокойным сном, так и не приняв для себя никакого решения.
Он проснулся, когда за окном уже забрезжил рассвет. Грантер все еще спал, но внимание Анжольраса вдруг привлекло нечто другое – на секунду ему показалось, что за другую руку Грантера держит чья-то маленькая ладонь, которая тут же быстро юркнула вниз, стоило Анжольрасу пошевелиться.
– Кто здесь? – спросил он хриплым ото сна голосом, не уверенный, что это ему не привиделось, и чувствуя себя до невозможности глупо, разговаривая с пустотой. Ответа не последовало, но Анжольрас готов был поклясться, что он слышал какую-то странную возню на полу по другую сторону кровати. Уже почти убежденный, что он медленно сходит с ума, он поднялся на ноги, благодаря своему высокому росту, заглядывая туда. И какого же было его удивление, когда он встретился глазами с испуганным взглядом Клодии, очевидно, пытавшейся, но все же не успевшей скрыться от него под кроватью.
– Клодия? Что ты здесь делаешь? – спросил Анжольрас в полном замешательстве, совершенно не понимая, как эта девочка могла сюда попасть.
Клодия не отвечала, лишь смотрела на него в испуге, очевидно, до сих пор так и не избавившись от этого странного страха, который всегда испытывала в его присутствии.
– Простите, месье, – прошептала она, опуская взгляд.
– Вылезай оттуда, – сказал ей Анжольрас. Его все еще сиплый ото сна голос звучал не слишком дружелюбно, что лишь усугубляло ситуацию.
Клодия выбралась из-под кровати, поднимаясь на ноги. На ней была ночная сорочка, что говорило о том, что ночевала она явно в этом доме. Значит, и жила здесь? У Реньо и Беатрисс? Все это было очень странно и никак не укладывалось у Анжольраса в голове.
– Что ты здесь делаешь? – повторил он свой вопрос, надеясь получить ответ хотя бы на этот раз.
– Хотелось увидеть Николаса, – тихо ответила девочка, все еще не осмеливаясь поднять взгляд, но, тем не менее, настойчиво сжимая ладонь так Грантера. Будто тот, так и не придя в сознание, все равно мог защитить ее от Анжольраса, которого она так панически боялась.
– Ты живешь у Реньо? – продолжал допытываться тот.
– На время. Пока Николас не вернется. Он обещал вернуться за мной, – прошептала Клодия, и Анжольрас вздрогнул от внезапной приоткрывшейся ему правды.
– Ты живешь у Николаса? – с придыханием спросил он, не в силах даже поверить.
Девочка кивнула.
– Он забрал меня, – ответила она еле слышно, кажется, цепляясь за руку Грантера еще крепче, и вдруг подняла испуганный полный слез взгляд на Анжольраса: – Пожалуйста, не отдавайте меня обратно. Пожалуйста…
Она говорила что-то еще, но Анжольрас уже почти не слышал ее, настолько он был поражен. В памяти возник их давнишний разговор с Грантером, когда они говорили о том, чтобы забрать Клодию. Анжольрас помнил, как Грантер спасовал тогда, сказал, что это невозможно, что он не справится, и Анжольрас был с ним согласен в этом. И что же? Грантер смог. И, кажется, он даже справлялся. Уходя после пожара, Анжольрас боялся, что его уход сломает Грантера, что тот снова сопьется, станет таким, как прежде… И что же? Грантер не только выстоял сам, но и, кажется, превзошел самого себя, превзошел все самые смелые мечты Анжольраса. И если когда-то Анжольрас его презирал, то теперь этого в нем больше не осталось. И в эту секунду голос прошлого в нем замолчал стыдливо, и Анжольрас чувствовал, как его переполняет лишь безграничная любовь и восхищение этим человеком.
– Вы злитесь? – услышал он испуганный голос Клодии, которая смотрела на него во все глаза.
– Нет, – прошептал он, из-за переполнявших его чувств, кажется, почти теряя способность говорить. – Я просто поражен. Я... У меня нет слов. Просто нет слов.
Конечно, Клодия не понимала, почему так странно переменилось его лицо и почему он говорит эти слова. Девочка лишь робко спросила то, что нужно было ей:
– Можно мне остаться здесь? С Николасом?
– Да, конечно, Клодия, – ответил ей Анжольрас. – Прости, если испугал тебя.
Он уступил ей свой стул, а сам отошел вглубь комнаты, садясь в кресло. Странные, кажется, совсем не знакомые ему ранее чувства переполняли его, захлестывали с головой. Анжольраса буквально разрывало изнутри всепоглощающее чувство нежности, всеобъемлющей любви. И всего этого было так много, слишком много, что даже дышать будто становилось трудно. Странные спазмы кольцами сжимали его горло, вдохи и выдохи получались рваными и неестественного громкими, а воздуха не хватало все равно.
Анжольрас не плакал в день пожара, когда умерла Бланш. Сидя в темноте и сходя с ума от безысходности на баррикаде вместе с раненым Грантером, он не проронил ни слезы. Но сейчас что-то в нем будто надломилось. И он чувствовал, как слезы текут по его щекам, и не мог их остановить. Он слышал собственные рыдания, позорно вырывавшиеся из груди, и не мог их сдержать. Не мог сделать ничего и плакал словно ребенок, будто расплачиваясь этой жалкой слабостью за все те моменты в прошлом, когда он старался быть сильным. И он не выдержал сейчас. Сорвавшись на проявлении простой человеческой нежности и доброты, представшей перед его глазами в лице Клодии, которую забрал к себе Грантер. Тот самый Грантер, которого Анжольрас когда-то так презирал. Тот самый Грантер, который всегда преданно следовал за ним. Тот самый Грантер, которого он любил. Любил настолько, что эта любовь победила в нем все остальное и переполняла его сейчас, странным образом обращаясь в горячие слезы, капавшие на его ладони. И ничто другое больше имело смысла. Все отступало – республика, революции, права и свободы – все оказывалось вторично, потому что выше монархий, выше революций, выше всех земных дел оказывалась любовь, которая одна могла изменить этот мир. В этом Анжольрас был уверен.
– Все будет хорошо, месье, – сквозь пелену собственных мыслей услышал он голос Клодии, одновременно чувствуя ее робкое прикосновение к своему плечу. Но у него уже все было хорошо. Он был счастлив. Счастлив настолько, что плакал. Его мраморное сердце дрогнуло не от боли, но от ощущения этого невозможно огромного счастья, переполняющего все его естество. И он не знал, как объяснить это Клодии, но даже если бы знал, то не смог бы, потому что не в силах был произнести ни слова и продолжал позорно рыдать, уткнувшись в ее плечо и чувствуя ее легкую ладонь, гладившую его по голове. И Клодия, кажется, больше его не боялась. Увидев его слабость, она увидела в нем человека.
В этот момент очнулся Грантер. Анжольрас слышал, как вдруг скрипнула кровать, слышал, как такой родной, до боли любимый голос произносит его имя, затем подзывает Клодию. Анжольрас почувствовал, как та в нерешительности отстраняется от него. Он улыбнулся ей и прошептал «иди», и Клодия тут же бросилась к постели Грантера.
Анжольрас слышал их голоса, их разговор, их смех и радость встречи. Но сам даже не мог повернуть головы, чтобы взглянуть, и лишь слышал голос Грантера и упивался им. И когда тот вновь произнес его имя, уже настойчивее, Анжольрас понял, что слезы на его щеках уже давно высохли, он улыбается, Клодия убежала куда-то, и они с Грантером остались в комнате одни.
– Я забрал ее почти сразу, когда ты ушел, – говорил ему Грантер без всяких предисловий, чувствуя необходимость все объяснить. – Я знаю, что я безалаберный глупец, да. Но я справлялся – правда. Ей было со мной лучше, чем с ее теткой. Я видел это, когда пришел ее забирать. Помнишь, мы с тобой когда-то говорили об этом? Помнишь, я шутил, что остается лишь прикинуться ее отцом? Я так и сделал, – неуверенно усмехнулся он. – Я глупец, я знаю, Антуан…
– Нет, – перебил его Анжольрас, с трудом вновь обретая дар речи. – Нет, – повторил он уверенно, поднимаясь на ноги и несколькими шагами преодолевая разделявшее их расстояние. – Ты самый удивительный, самый лучший человек, которого я знаю. Я восхищаюсь тобой. Я не перестаю восхищаться тобой.
Анжольрас упал на колени перед его кроватью, видя, как округляются глаза Грантера и слыша, как тот смущенно шепчет ему «хватит», но он не мог поделать с собой ничего. Чувства переполняли, и он был не властен над собой, сжимая руку Грантера в ладонях и поднося ее к губам.
– Я люблю тебя, – прошептал Анжольрас, целуя его ладонь.
Грантер был поражен и смотрел на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Но уже в следующее мгновение Анжольрас почувствовал, как тот слабыми пальцами обхватил его запястье, будто пытаясь удержать.
– Только не возвращайся обратно. Не смей возвращаться на баррикаду, – прохрипел он, выдавая собственные мысли и страхи. – Не знаю, под каким условием отпустил тебя Бош, но я тебя не отпущу. Или революция все же победила? – неуверенно предположил Грантер.
– Я не знаю. Я ушел. Сбежал. Без ведома Боша. Мне помог Ле Руа.
Анжольрас видел, как глаза Грантера округлились вновь.
– Ты ушел? Почему?
– Лессепс сказал, что иначе ты не выживешь.
– И ты ушел?
И Анжольрасу было отчаянно больно оттого, что Грантер смотрит на него сейчас с таким неверием, но в то же время он и сам бы никогда не подумал, что способен на подобное.
– Да, Николас, – подтвердил он. – Я понял, что нет на свете ничего, что стоило бы твоей жизни.
– И ты больше не вернешься туда? Обратно? Теперь, когда я очнулся?
– Нет, не вернусь. Останусь с тобой.
Успокоенный его ответом, Грантер откинулся на подушки. Он утомленно прикрыл глаза, будто пытаясь осмыслить сказанное, но все так же продолжал сжимать запястье Анжольраса в своих пальцах.
– Бедный Огюст… – прошептал Грантер, будто знал нечто такое, что Анжольрасу было и не понять. – Господи, я надеюсь, что все это мне не снится… – продолжал он. – Ты и Клодия – вы рядом. И ты говоришь такие вещи…
– Ты не веришь мне?
Грантер вдруг рассмеялся и повернул голову, перехватывая его взгляд.
– Верю. Самое удивительное, что я верю. Верю, черт возьми. Только… – он запнулся, и Анжольрас тревожно вгляделся в его лицо.
– Только что?
– Ты ведь так и не вспомнил меня. Во время парижского восстания. Так и не вспомнил.
Анжольрас попытался было возразить ему, сказать, что вспомнил, но Грантер вдруг заговорил быстро, будто не слышал его, будто у него была какая-то жизненная необходимость непременно рассказать все самому, переступить через собственный страх, победить в себе последнее сомнение.
– Мы поедем в Париж. Позволь мне? Когда я немного приду в себя, когда все уляжется, ты дашь мне отвести тебя в Париж? Мне хочется, чтобы ты вспомнил все. Все, что знаю я. Я расскажу тебе все.
– Конечно, – пообещал ему Анжольрас, улыбаясь. – Мы поедем. Как только ты поправишься. Обязательно.
Грантер улыбнулся ему благодарно и утомленно закрыл глаза. Он, кажется, снова заснул.
Через пару часов к ним вошел Реньо, сообщая, что восстание было подавлено. Анжольрас почувствовал, как Грантер сжал его руку, будто опасаясь, что он исчезнет, растворится в воздухе вместе с потухшими всполохами свободы. Но Анжольрас наконец все для себя решил и, сжимая ладонь Грантера в ответ, лишь прошептал:
– Я с тобой.
И если он собирался искупить свои ошибки и грехи прошлого, то он знал куда более действенный и полезный способ это сделать, чем смерть.
