Сжигая боль

Две недели в Храме царила вполне мирная обстановка. Никто из Ситхов не активизировался, канцлер был почти всегда занят на каких-то переговорах и ничего подозрительного за ним не наблюдалось. Лэнг не звонил Асоке, она сама тоже не спешила оповестить о чем-то нового знакомого, честно сказать, просто боялась разговаривать с ним, зная, что он обязательно спросит про Энакина и Тано будет просто нечего ответить ему. Ведь она, вопреки обещанию и собственным чувствам так ничего и не сказала Скайуокеру, думая, что он счастлив в семейной жизни и не хотела это разрушать, оставаясь с ним в официально-деловых отношениях, не выходивших за рамки учитель-ученик. Радовало лишь то, что Лакс тоже на время перестал говорить о свадьбе, ограничился тем, что они подали заявление на брак, который должен был состояться через несколько дней. Асока с тоской думала о предстоящей семейной жизни с Бонтери, заведомо зная, что счастливой она не будет. «Какое же счастье без взаимного чувства?» — думала она, сидя на подоконнике своей комнаты и глядя на залитый солнцем двор. День выдался тёплым и ясным, казалось, это видели и ощущали все. Юнлинги, не боясь строгого воспитателя, с криком носились друг за другом, пытаясь поймать, птицы заливались дружным веселым пением, даже суровые Магистры изменили на сей раз обычной сдержанности и тоже шли бодро, улыбаясь и приветствуя друг друга. Словом, всем было хорошо и отрадно, лишь в душе юной тогруты царила пустота и холодная отрешенность. Ничто не могло развлечь её, не могла же она прямо сейчас оказаться в семейной квартире Скайуокеров, а жаль, то, что она бы сейчас увидела точно подняло бы ей настроение. *** Вовсе не каждый из членов Ордена считал эти две недели спокойными, вот, например для Энакина Скайуокера они выдались очень даже непростыми, как и для каждого, кто начинает семейную жизнь. Особенно если начинает неудачно. Уже после первых нескольких дней брака с Амидалой ему стало понятно, что он совершил ужасную, непростительную ошибку—они с Падме оказались не просто разными, а просто диаметрально противоположными людьми и глубоко чужими друг другу. Единственным плюсом этого союза была возможность забыть пускай и жестоко предавшую его, но всё-таки до сих пор от этого не менее любимую им Асоку. Поначалу это удавалось и на вопросы сестры о том, как протекает семейная жизнь, Падме неизменно отвечала, весело смеясь: — Сола! У нас всё просто прекрасно! Мы каждый день такое устраиваем, что соседи скоро жаловаться будут! — правда, через несколько минут неизменно добавляла со странным выражением лица — Правда он всегда меня спиной поворачивает или лицо волосами прикрывает, а днём заставляет меня носить какую-то дурацкую прическу из трёх косичек-жгутов и сверху что-то вроде совиных ушек. Неужели не видит, что она совершенно мне не идёт! И одежду покупает лишь красного и розового цвета. Я их с детства терпеть не могу! А сегодня я нашла у меня какой-то ювелирный гарнитур, какого не было раньше, он спрятал его в сейф, думал, я кода не знаю, странный какой-то гарнитур, пробовала одеть, не получилось. А Энакин, когда узнал, что я его трогала, почему-то нахмурился, даже думала наорет на меня, но нет, просто спрятал в другое место и всё. Наверно сюрприз готовит. Знать бы ей, что буквально через неделю, а именно после случая с гарнитуром все эти претензии к мужу покажутся ей всего лишь милыми недостатками в сравнении с тем, что началось тогда. А начался просто кромешный ад—Энакин попросту перестал замечать жену, медленно, но верно охладевал к ней, будучи уже не в силах скрывать это за мнимой сексуальной страстью. Ему было уже всё равно как она выглядит и во что одета. И если раньше Падме проявляла недовольство причёской и нарядами, которые выбирал для неё муж, то теперь готова была добровольно нацепить на себя всё это лишь бы тот обратил на неё внимание и перестал задерживаться допоздна на службе. Доходило порой до крайности. — Энакин, отойди, пожалуйста, от стола, мне нужно взять ложку — говорила Падме, войдя на кухню. — Так бери, они здесь — растерянно отвечал Скайуокер, даже не посмотрев на неё. — Как же я возьму, если ты тут стоишь? — недоумевала женщина, обиженно поджав губы. — А, извини, я сейчас — всё тем же мертвым безразличным голосом ответил Энакин, поспешно отходя в сторону. — Да ты же меня в упор не видишь! — со стоном вырвалось у Амидалы и забыв про ложку, она в слезах убежала в комнату. Она, разумеется, ждала, что Энакин побежит за ней, обнимет, успокоит и скажет, что любит её больше всех на свете и больше никогда не заставит переживать. Но нет, муж остался молча стоять у стола, недоуменно глядя ей вслед, словно хотел спросить, чего эта странная женщина хочет от него и почему смотрит так, будто он в чем-то перед ней провинился? И так постоянно. Сцены, подобные этой повторялись изо дня в день и Падме начинала грызть тоска и невольная обида. На всех сразу—на мужа, который не любит и даже перестал пытаться это скрыть, на злую судьбу, никак не желавшую дать ей личное счастье, а вскоре ещё и на Солу, взявшую привычку давать ей советы. Лёжа бессонными ночами, возле равнодушно храпевшего мужа, женщина, до боли в зубах, закусив подушку, глотала злые, безвыходные слёзы. А не далее как пару дней назад, старшая Набери, в очередной раз позвонив младшей и вовсе сказала то, что вновь растравило только только затянувшуюся рану в душе Амидалы: — Падме, а знаешь, кто сегодня приходил ко мне? — заявила Сола, как всегда, справившись о делах сестры. — И кто же? Сам канцлер с предложением руки и сердца, которое так и не сделал бедняжке Оффи? — безразлично поинтересовалась Падме, только бы Сола отвязалась, но та и не думала прекращать разговор. — Лиза Ольварес, а потом Раш — выдохнула в динамик старшая сестра, было видно, что эта новость и была основной причиной звонка. — И зачем? Совет спросить или благословение на брак? — мрачно бросила Падме, но при звуках некогда любимых имён пальцы, сжимавшие коммуникатор, вспотели и заметно напряглись. — Нет, Лиза призналась, что между ней и Рашем ничего не было. Ни тогда, ни после. Она просто завидовала тебе и решила навредить—подсыпала Рашу снотворное и положила рядом с собой в кровать — начала рассказывать Сола, и сама удивлённая узнанным — Раш только подтвердил это и даже показал справку из больницы, взятую в тот день, там видно, что в его крови была такая доза снотворного, что он не мог бы даже двигаться, не то, что любовью заниматься! — Серьезно? — спросила Падме охрипшим голосом — Но если это правда, то почему же тогда они пришли к тебе, а не ко мне? — Они пытались и не раз — с легким укором произнесла Сола — Но, вспомни, ты же и слушать их не хотела, каждый раз прогоняла и слова не дав сказать, потому и пришли, надеясь, что хоть я их выслушаю и вразумлю тебя. И я это сделала, например, сказала, что ты можешь встретиться с Рашем и поговорить. — Но зачем ты...кто тебя просил? — задохнулась от возмущения Амидала, силясь проглотить ком, вставший в горле. — Просто поговори с ним, я уверена, что если ты будешь против, он не станет настаивать на общении — спокойно сказала старшая сестра, в тайне надеясь на благополучный исход. Падме пообещала исполнить её просьбу и поговорив сестрой ещё недолго, отключила связь. После встала у окна и плотно обхватила себя руками, чтобы унять внутреннюю дрожь. Сола сказала, что Кловис заглянет послезавтра, когда вернётся с переговоров и это не могло не волновать. «Вот, значит, как, выходит, что Раш был тогда ни в чем не виноват. Его просто подставили. А я...я просто круглая дура! Пошла на поводу у эмоций и наворотила с три короба, вот тебе и один из лучших политиков!» — мысленно сокрушалась Амидала, крутя в руках маленькую цветочную лейку — «Впрочем, менять, что-либо уже поздно. Я замужем и пути назад нет» Женщина поставила лейку на место и взяла полотенце, чтоб вытереть нечаянно пролитую из неё воду. «Да, я теперь замужем, но почему же я так волнуюсь от предстоящей встречи? Может быть до сих пор люблю его?» — неожиданно спросила себя Амидала и получив ответ, продиктованный самим сердцем, свернула полотенце жгутом и с силой бросила на стул. Женщину снова затрясло. Последующие два дня она провела в беспокойном трепете, плохо спала ночью и всё равно никак не могла придумать, что же она скажет бывшему возлюбленному, когда он придёт. Но не пришлось, едва оказавшись на пороге квартиры сенатора, Раш заговорил первым: — Здравствуй, мне нужно с тобой поговорить, Сола сказала, что ты готова меня выслушать. Раш стоял, опустив глаза, вид у него при этом был растерянный и несколько даже взволнованный. Даже строгий чёрный костюм, в который тот был одет придавал ему не представительный, а виноватый облик. — Здравствуй, да, проходи, я всё знаю. Мне рассказали об этом. Иди на кухню, я поставлю чайник — ответила ему Падме, тоже немного растерявшись. Кловис прошёл в светлое, отделанное кафелем помещение, женщина же подошла к плите, поставив на огонь наполненный водой чайник. Она стояла немного склонив голову, отчего несколько тёмных прядей, выбившихся из косы, трогательными завитками спустились по шее, прямо на тоненькую жилку, бившуюся под нежной, почти прозрачной кожей. На Раша горячим штормом нахлынули воспоминания. Вот он впервые видит её, тогда ещё смешную маленькую девчонку с острыми коленками и торчавшими лопатками. Вот первый раз робко спрашивает разрешение проводить её до дома и получив согласие, едва не прыгал от счастья. Вот, краснея и пряча глаза, боясь отказа, делает ей предложение, он не надеялся услышать Да, но услышал...и вот теперь...И поддавшись необъяснимому порыву, мужчина подошёл к ней сзади и слегка приобняв за плечи, медленно опустился к шее и поцеловал эти невольно выскочившие пряди, почувствовав губами тонкое биение пульса на голубой жилке. Падме вздрогнула, но отстранилась не сразу, несколько секунд слушала своё тело и казалось думала, как ей поступить в следующую минуту и придумав, решительно повернулась: — Нет. Не стоит нам вспоминать прошлое, Раш. Я искренне расскаиваюсь, что не поверила тебе сразу, и готова попросить за это прощение, но изменить что-либо уже нельзя. Я замужем, Раш и путь назад отрезан — произнесла она безжалостно, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Падме, это я тоже знаю и готов отпустить тебя, правда, — всё так же стоя напротив женщины заговорил Кловис — Но прежде ответь мне на один вопрос. И если ответ на него будет положительным, то, честное слово, я оставлю тебя в покое и навсегда уйду из твоей жизни. Прямо сейчас, клянусь. — Хорошо, задавай — кивнула ему Падме, выключив чайник. И Кловис спросил, глядя ей прямо в глаза: — Ты счастлива? *** Энакин вернулся из Храма раньше обычного, Асоку вызвали к юнлингам и он её отпустил. В последнее время ему стало просто невыносимо смотреть на неё и разговаривать, не смея при этом прикоснуться к ней, обнять, вдохнуть нежный аромат её кожи... Нет, это ужасная пытка. Всё усугубилось недели две назад, в день его свадьбы, когда он увидел, что девушка вернулась в храм поздно вечером и выглядела она при этом странно— одетая в явно чужое старомодное платье, бывшее размеров на десять ей велико. Энакину стало интересно и подойдя к ней ближе, он заметил на лице тогруты царапины, точно такие же виднелись на плечах и лопатках девушки, а вокруг них темнели фиолетовые пятна. Скайуокер испытал шок и забыв про всё, обхватил девушку руками и прямо-таки засыпал её вопросами: — Асока! Что с тобой случилось? Тебя избили, да? Изнасиловали? Скажи, кто? Я разберусь! Или это он сделал. Скажи, это Лакс тебя избил? Ну я ему... — Нет, это не он, я сама. Вернее, на улице напали. Но они уже умерли, их нет— ошалев от такого напора сбивчиво пояснила Асока, спеша высвободиться из объятий Скайуокера. Но тот уже ничего не слышал, а увидев вблизи её синяки и ссадины, окончательно потеряв над собой контроль, нагнулся к её лицу и медленно спускаясь к шее и плечам, начал касаться губами каждого из повреждений. Как же хотелось ему тогда взять её на руки, отнести в комнату и бережно уложив на кровать, снять это ужасное платье и поцеловать каждый синяк, каждую ссадину на её теле, которые он сейчас не видит. А после своими нежными, ласковыми прикосновениями стереть с него память об ужасном происшествии. Но было не суждено. Тано резко высвободилась и грубо велела ему убираться к жене, даже влепила пощечину и поспешила убежать. И Энакин вынужден был уйти, однако, к жене он не пошёл и почти до рассвета бродил по Корусанту. Падме так и не дождалась мужа в их первую брачную ночь. Так прошло две недели и вот теперь он снова возвращался в квартиру Амидалы, которую так и не привык считать домом. Просто не мог назвать её так. Домом для него по-прежнему был храм, где были те, кто ему дорог. И дорога... В квартире было непривычно тихо, хотя Падме должна была быть там, так как была на выходном, но в гостиной и кухне, куда Энакин зашёл первым делом, было пусто, лишь из спальни доносились какие-то шерохи. Одновременно с этим Скайуокер заметил, что у порога, рядом с белыми туфлями жены стоят незнакомые ему чёрные мужские ботинки. Терзаемый смутной догадкой, Энакин направился к дверям спальни и без предупреждения распахнул. Увиденное заставило замереть без движения. Большая супружеская кровать была расправлена, а на ней, даже не потрудившись прикрыться простыней, постанывая от нарастающей страсти, лежа друг на друге, плавно двигались два обнаженных тела. И в том, что было снизу, Энакин с удивлением узнал собственную жену, а вот о первом, кроме того, что это был очень красивый, атлетически сложенный молодой мужчина сказать он ничего не мог. В следующий момент, почувствовав, что что-то не так, Падме подняла голову с растрёпанными волосами от подушки, попыталась что-то сказать, но Скайуокер, не став слушать, вышел из комнаты, вслед ему летело слабое: — Подожди на кухне, я сейчас выйду. И правда, спустя буквально минут пять, Падме появилась на пороге кухни. На ней был синий шёлковый халат, а растрёпанные волосы кое-как приглажены, было видно, что она спешила и потому не найдя тапочек, стояла перед ним босиком, даже халат был скорее всего надет на голое тело, ещё не остывшее от преступной страсти. Впрочем, для Энакина это не имело никакого значения, всё, что он чувствовал сейчас, это, как ни странно, облегчение, словно его сначала приговорили к пожизненному сроку и вдруг отменили приговор. Тем временем жена, опустив вниз виноватый взгляд и прикусив припухшую от поцелуев нижнюю губу, подошла к Энакину вплотную и взяв его за руку, робко заговорила: — Энакин...прости...это была какая-то случайность. Это Раш, мой бывший возлюбленный. Я рассказывала тебе о нем...теперь он пришёл, сказал, что по-прежнему любит...и я...я просто не устояла...в общем, я запуталась...мне вроде и с тобой хорошо...и к Рашу тоже не остыла...сейчас поняла...я не знаю как быть, нам нужно всё выяснить... Выслушав этот бессвязный бред, Скайуокер взглянул на жену с поражающим спокойствием и не в пример ровно и даже уверенно ответил, прямо взглянув на сжавшуюся в страхе расправы Амидалу: — А нечего тут выяснять, Падме, я тебе не пара, иди к нему. Этот спокойный голос и трезвое суждение мужа пролились на неё, как ведро холодной воды. Ответив на прямой вопрос Раша, счастлива ли она, женщина перестала сопротивляться и изголодавшись по любви и мужскому вниманию, Падме с готовностью ответила и на его сначала осторожные, а потом всё более нежные и страстные ласки. Тело откликнулось на знакомые прикосновения и вскоре, окончательно отпустив себя, отдалось вспыхнувшим чувствам. Падме в эти минуты окончательно поняла, что они не умерли, а просто крепко уснули, усыплённые чужой интригой и теперь, свободные от этой грязи, оба они, ничего не боясь, щедро дарили друг другу то, что были лишены в эти полтора месяца. Но вот всё открылось и Падме настигло отрезвлением. Она приготовилась к скандалу, к громкому выяснению отношений, даже к побоям, но только не к тому, что Энакин с такой лёгкостью будет готов отпустить её. Это повергло в ещё больший шок. — Ты уверен в этом? — вырвалось из её губ, заставив слегка отстраниться от мужа. — Да, Падме, так будет лучше для нас — не думая сказал Скайуокер. — Ты, наверное, прав. Не волнуйся, я ничего не потребую. Прости, если я чем-то тебя обидела — уже уверенне ответила Падме, решившись посмотреть на него — Я сама подам на развод, разведут быстро, у меня же связи. — Похоже, мы оба обидели друг друга, Падме, ты тоже меня прости, знаю, что мужем я был просто отвратным — с улыбкой произнёс Энакин и в знак прошения и примирения крепко обнял свою уже почти бывшую жену. Так завершился этот нелепый союз, каждый теперь мог быть счастлив, вернее, один из них уже получил своё счастье с тем, кого на самом деле любил, но вот как быть с вторым супругом?