Оцепенение

      Улыбка. Яркая, словно солнечный свет, тёплая... Вот только солнце – большой раскалённый шар, а улыбка – живая, настоящая. Он ничего прекраснее в своей жизни не видел, не видел он и обладателя этой улыбки. Либо не знал, либо просто не помнил лица. Если не помнил, значит, это был не такой уж и важный человек – так думал он, вот только внутри всё сжималось при одной лишь мысли о "не важном". Ему казалось, что он что-то упустил.       Руки тянулись к силуэту, они желали коснуться неизведанного, прочувствовать, узнать. Но только подушечки пальцев задели что-то ощутимое, как всё это прекрасное наваждение потемнело и исчезло, оставив место ему и вечной пустоте вокруг. Тот, к кому так отчаянно хотелось прикоснуться, разрушился по его вине.       Он блуждал в кромешной тьме, ища дверь наружу, внутри него осталась лишь пустота, пустота окутывала и снаружи. Слишком больно, слишком одиноко и страшно.       Кошмар, из которого невозможно выбраться.       – Эй, улыбнись, скажи: "Кимчи-и-и". Я не начну снимать, пока не увижу улыбку на твоём прелестном личике, ну же.       Голос слышался где-то рядом, но сколько не верти головой, вокруг лишь непроглядная мгла.       – Чон? Нехорошо будет, если на фото ты выйдешь грустным...       Где же тот, кто это говорит?       – Чонгукки-и... Обернись, я здесь, – послышался всё тот же голос, только теперь он был тише, и владелец его располагался, совершенно точно, за спиной.       Щелчок, вспышка. Шумный всплеск дыхания.       Чонгук широко распахнул глаза и резко оторвал спину от белоснежной койки. В глаза ударил яркий свет, однако его источник Чон обнаружить так и не смог, вокруг была темнота, но почему-то для него она была такой яркой, словно в абсолютной мгле он провёл всю свою жизнь и лишь сейчас выбрался наружу, впервые распахнув глаза.       Парень повернул голову в сторону окна, оглядев за один поворот почти всю комнату. Слишком похоже на больничную палату.       Наличие на нём всей подключенной аппаратуры совершенно не раздражало, игла, введённая в вену, не ощущалась как инородный предмет, аппарат для вентиляции дыхательных путей остался незамеченным. Видимо, так и должно быть. Он словно родился со всем этим на теле.       – Где я?

***

      Чон лежал в койке, дыхательный аппарат валялся на прикроватной тумбочке. Чёрные как смоль радужки мелко мотались из стороны в сторону, пронизываемые бледными утренними лучами, влетающими в окно, они подсвечивались, приобретали прозрачность, немного отделяя по цвету крохотные зрачки.       Кожа вокруг глаз была слегка раздражена и ужасно зудела, вот только трогать её парню не хотелось, потому что лицо окропляли маленькие ранки, прикосновение к которым могло расцениваться, как очередной повод для неприятной ноющей боли.       Приходила медсестра, что-то говорила про ожидание лечащего врача... Она улыбалась, значит, Чонгуку здесь рады. Рады живому Чонгуку. Наверное, тяжко ему пришлось, раз незнакомые люди просто так пронизывают его своим теплом.       – Первое время будет сложно передвигаться, мы выделим Вам кресло, – сообщил тогда доктор. – Вы только не переживайте, с ногами всё хорошо, ходить будете уже скоро, только придётся подождать и привыкнуть, реабилитация займёт какое-то время... Также я обязан сообщить, что осколки повредили и глаза, в связи с чем была проведена операция по пересадке обеих роговиц. Твои родители настояли на этой операции, они беспокоились за тебя. Полная потеря зрения – штука неприятная. Большая удача, что нашёлся донор.       Чонгук пару раз моргнул тяжёлыми, раздражёнными веками и опустил взгляд на белоснежное одеяло. Он сейчас видит чужими глазами. Ему удалось выбраться из кромешной тьмы – из того самого беспросветного мрака, окутывавшего его во сне – лишь благодаря этим глазам.       – Я должен поблагодарить этого человека? – пробормотал Чон, приподняв уголки содранных в некоторых местах губ.       Доктор не ответил, он лишь незаметно отвёл взгляд в сторону белоснежной двери и оттараторил сухое: "Сейчас у Вас перевязка".       Чонгук был наслышан о том, что донорами жизненно необходимых органов или частей этих органов, в его случае – роговицы, становятся посмертно. И это нормально, что доктор ему ничего не ответил, так даже лучше, ведь Чон и так всё понял.

***

      Немного смугловатые пальцы цеплялись за металлические перекладины, жилки на руках напрягались, разбухали, а Чонгук всё прокручивал колесо, перемещая инвалидное кресло по коридору больницы. Инвалидное кресло. Настолько страшно звучало это, что Чону не хотелось лишний раз задумываться над смыслом этих слов. Нет, он далеко не инвалид, он скоро оправится и встанет на ноги. Он здоров. Абсолютно здоров.       Руки напрягались пуще прежнего, обороты колёс увеличивались, он буквально мчал по коридору, распугивая прижавшихся к стенам пациентов и медсестёр. Беспомощность сводила с ума, хотелось встать и просто пойти, хотелось не ловить на себе сожалеющие взгляды, но ничего из желаемого не было, была лишь обессиленность да приторная забота, от которой хотелось волком выть. Он разгонял коляску, в его руках было невиданное количество силы, ему хотелось сделать невозможное и он прекрасно знал, что способен на это.       Колёса резко затормозили, а парень отчаянно уцепился взглядом за стену, сверху на которой электронной таблицей расположилось табло. Имена пациентов, напротив которых стоял номер палаты. Чону не составило особого труда сразу же обнаружить среди десятков чужих имён своё… И… Имя «Пак Чимин».       – Чимин?       Пак Чимин. Именно так звали донора для Чонгука. Напротив имени этого Чимина не стояло номера палаты, там была пустая графа.       Мёртв.       С приоткрытых губ Чона сорвался задавленный вздох. Поблёскивающие на свету чёрные глаза полнились невероятным количеством боли, казалось, ещё больше прежнего краснели. Но парень не плакал. Он не знал этого Чимина, однако от одной мысли о том, кому обязан своими глазами, но кого не суждено больше никогда увидеть, становилось невыносимо тяжело на душе.       – Жаль, что я не успел сказать тебе спасибо, – шепнул на улыбке Чонгук и глаза заблестели.       Руки вновь с силой вцепились в колёса, кресло начало разворачиваться.       Дальше по коридору, в одной из дальних палат, вход в которую пролегал через несколько дополнительно установленных дверей, в просторной, слабо освещённой комнате, под тонким белоснежным одеялом лежал подключённый к аппаратуре парень. Немного припухлые губы его подрагивали под воздействием неспокойного сна, а отходящие от обезболивающих глаза начинали болеть. Прооперированная область почти на пол лица была скрыта под несколькими слоями бинтов, состриженные реснички цеплялись за довольно плотно прилегающую повязку, которую из-за непривычного неудобства мечталось поскорее стянуть с лица, но доктору бы это вряд ли понравилось.       – Как он?       – Пациент спит. Наркоз перенёс хорошо, уже отошёл от него, но в сон периодически клонит.       – Дайте ему сутки, он оправится. И прокапайте обезболивающим, глаза немного поболят. Это на первое время.       Доктор тяжело вздохнул и в последний раз взглянул на спящего. Немного взлохмаченные светлые волосы парня притягивали частички редко влетающего в окно слабого света с улицы, но даже его хватало, чтобы создавать вокруг донора какое-то особенное, ангельское сияние. Пак Чимин – ангел.       – Эх, парень… Ты ведь не пожалеешь о том, на что решился?

***

      Везде преследовал шум дождя, даже в самые солнечные дни на коже чувствовались холодные капли, промозглый ветер щекотал макушку. В голову кусками врывались тёмные картинки, они не давали покоя. Чонгук видел летящую со склона машину, чувствовал мурашки от раскатов грома, незнакомый образ чего-то или кого-то, не выходящий из головы. Этот образ сопровождал везде, где бы парень не был, что бы не делал… Обрывки воспоминаний, которым Чон не мог дать никакого объяснения. В его жизни когда-то происходило что-то такое? Почему он всё забыл? Неужели человек может просто так выбросить из своей жизни такой громадный пласт воспоминаний? Он не помнит так много всего, столько вещей становятся для него откровением…       С момента аварии прошло что-то около недели, Чонгук, как и было обещано лечащим врачом, поднялся с кресла и перешёл на костыли. На своих ногах, пусть и с большим трудом, но он уже самостоятельно мог ходить. Упрямству этого парня мог бы позавидовать любой.       За пределами стен больничного помещения было теплее, чем в самом здании, больные по одному, по два человека выходили во двор, чтобы проветрить лёгкие или просто приятно скоротать время.       Свежий воздух осаживался на коже, рубцы на которой заметно подзатянулись, покраснение с глаз сошло, раздражения уже не было, о самой операции Чонгук практически позабыл, потому что боль о себе знать не давала, поспособствовало этому как время, которое, действительно, лечит, так и регулярно вливаемое в вены обезболивающее.       В одном ухе висел наушник, из которого негромко лились балладные мелодии, от них немножечко клонило в сон. Карандаш скользил по бумаге, прочерчивал контуры. Чон застыл на одном из элементов и совершенно нечитаемым взглядом уставился то ли на бумагу, то ли сквозь неё. Что же это за воспоминания такие?       – Наверняка снова рисуешь? – пробормотал по левую сторону чей-то голос, и Чонгук обернулся, любопытно взглянув из-под неровной каштановой чёлки на нарушителя его одиночества.       Совсем рядом стоял светловолосый парень, на глазах которого красовалась многослойная повязка из бинтов. Незнакомец тепло улыбался и смотрел немного вверх, туда, где лёгкий ветер покачивал усыпанные шуршащей между собой зелёной листвой кроны деревьев, туда, где высоко в небе светило яркое солнце, мягко оседающее на всём, чего касалось. Вряд ли он видел всё это, но наверняка чувствовал.       – Ты меня не видишь? – осторожно поинтересовался Чонгук у незнакомца, на что тот лишь коротко кивнул. Улыбка с лица светловолосого так и не сошла, ведь его в ответ видели, а разве не это было самым главным? Он так рад…       – Я Пак Чи… Джин, – светловолосый немного замялся, – Пак Чиджин.       Доктор ведь предупреждал его о том, что тот, кого он спас, вряд ли в ближайшее время вспомнит его имя. Пусть лучше не знает. Да, пусть не знает, так будет лучше.       – Пак Чиджин, – проговорил вслух Чонгук, и еле заметная улыбка коснулась его тонких губ. – Я Чон Чонгук.       – А ты красавчик, – еле слышно прыснул смехом Чимин, ещё шире растянув припухлые губы в очаровательной улыбке.       – Как ты можешь это знать, ведь не видишь меня? – рассмеялся в ответ Чонгук, только секундой позже осознав, что подобное замечание в сторону нового знакомого наверняка могло задеть. Чону вдруг стало невозможно стыдно, хотелось извиниться.       – Мне рассказали медсёстры, – ответил на неловкость парня Пак. – Я просто поверю им на слово, не думаю, что они станут мне врать, – слукавил парень, неловко потерев шею ладонью.       – А ты ведь… После операции, да? То есть… – Чонгук заикался и местами говорил невнятно, но вопрос был понятен: «Не является ли парень слепым?».       – Я больше не смогу видеть, – поджал в немного грустной улыбке губы Пак, а Чону вдруг стало так стыдно за слова, сказанные ранее.       – Извини, я засмеялся тогда, я не должен был… – опустил голову немного вниз парень, уперев растерянный взгляд в землю. Он чувствовал себя невозможно бестактным, несдержанным.       – Эй, всё хорошо, ты чего? Я даже не заметил, – в голосе Чимина послышались крайне обеспокоенные нотки, он сделал два осторожных шага навстречу темноте, из которой доносился голос, и остановился. – Ты меня не обидишь, даже если засмеёшься или подшутишь. Мне не обидно, правда. Всё в порядке.       Чонгук резко зажмурился, перед глазами поплыло. Ничего вокруг вдруг словно одним махом не стало, он как будто провалился в пустоту. По ту сторону век очередным всплеском впечатался образ перевернувшейся машины, крика и летящих прямо в лицо осколков. Момент аварии проявлялся по частям, и это было не самым приятным воспоминанием, Чон бы и рад именно этот момент более не вспоминать, однако его разум решал за него.       Страшный поток картинок оборвался неловким касанием чьей-то руки к плечу. Чонгук вырвался из тёмного наваждения. Перед ним стоял всё тот же светловолосый парнишка, который, лишь коснувшись его слепо вытянутой рукой, отдёрнул ту, но тянуться так и не перестал. Ладонь мелко подрагивала, пальцы неуверенно поджимались, а Чимин всё не убирал руку, ожидая встречного жеста от стоящего напротив.       Чон уверенно дополнил картину происходящего и поднял руку на уровне груди, сомкнув свою ладонь на чужой. Губы светловолосого парня вновь расцвели в яркой улыбке. Даже слепой, он чувствовал улыбку напротив, ощущал тепло через прикосновение, ощущал открытую душу.       – Выходи почаще, я бы хотел разделять с тобой прогулки, – пробормотал Чонгук, забавно дёрнув вниз ладонь нового знакомого, который на подобный жест пошатнулся и неловко улыбнулся.

***

      Чонгуку было слишком комфортно рядом с ним. Так, словно бы он всю свою жизнь знал этого парня. Светловолосый заставлял его улыбаться по сотне раз на день, заливисто смеяться с нелепых шуток, понимающе грустить с жизненных историй.       – Тебе проводили операцию? На глаза... В смысле, они перебинтованы, – неловко поинтересовался Чонгук, которому хотелось провалиться сквозь землю от того, что у него язык без костей. Ему бы стоило тысячу раз думать, прежде чем заставлять людей отвечать на подобные вопросы. Чимину явно было неловко, и эта неловкость чувствовалась. – Люди, наверное, не любят о таких вещах говорить, да? Извини. Прости, – быстро-быстро тараторил парень, пытаясь как можно более безболезненно исправить ситуацию. – Но ты… Всегда не видел или только недавно? Прости! Я не должен был. Прости! Не слушай меня, я несу ерунду…       – Нет, – замотал головой Чимин, растянувшись в неловкой улыбке, ему так хотелось, чтобы Чон не накручивал себя, чтобы не подбирал слова, ведь Чимин не обидчивый, он не станет дуться или плакать из-за неосторожного слова, да и Чонгуку он, в случае чего, готов простить, – я раньше не был слепым, но… Когда очень долго чего-то не видишь, начинаешь забывать, как это выглядит. Я забываю, как выглядит солнце, потому что не могу его увидеть, забываю, как выглядит трава, деревья, предметы в комнатах… Но я всё ещё помню одного дорогого мне человека, его лицо я не хочу забывать никогда, хоть и боюсь ужасно… Это, наверное, самое страшное, что может случиться с моей памятью.       Чонгук нервно сглотнул, глаза заблестели, захотелось сморгнуть. Ведь то же самое могло быть и с ним, если бы не операция, даже одна мысль о том, что он мог проснуться во тьме, сводила его с ума.       – Я здесь после аварии. Разбился на машине, потерял память. Хоть убей, ничего не помню. Мне кажется, я забыл многое, мне даже неловко, когда родители отдают мне передачки от друзей, а я ловлю себя на мысли, что не помню никого из них, – через силу растянулся в неловкой улыбке Чон, проверив ладонями веки на предмет возможной влаги, той, благо, не было. – Я не знаю, понял ли ты, но я хожу пока на костылях, поначалу я вообще ног не чувствовал, теперь хоть так передвигаюсь. Доктор сказал, скоро пройдёт.       Чимин слушал внимательно, хоть и знал почти всё о чужом состоянии со слов медсестёр, но из уст Чонгука это звучало как-то по-особенному, эта информация была куда ценнее. Чон рассказал ему обо всём, забыв упомянуть, разве что, о своих глазах.       flashback       Чимин стучался в дверь кабинета так, что аж стёкла гремели. Дышать было невыносимо сложно, лёгкие больно сдавливало, перед глазами всё плыло, а холодок, забивающийся в щели под дверьми, проникал под ткань светлой больничной пижамы, заставляя ёжиться и мелко трястись. Пак не прекращал стучать, он настойчиво цеплялся за дверь обеими руками и всё ждал ответа по ту сторону. Замок щёлкнул, а наружу вышел заспанный мужчина средних лет.       – Пациент из 252. Чон Чонгук, – Чимин буквально вычерпывал своими большими чёрными глазами душу из стоящего перед ним доктора, в его взгляде было столько боли, столько эмоций, что даже просто смотреть на него было страшно. – Ему нужен донор для роговиц?       Чимин узнал о случившемся лишь спустя день, когда нашёл у себя силы встать с кровати и получить самый настоящий шок. Ведь Чонгук разбился по пути в больницу, он разбился из-за Пака. Это он виноват в состоянии Чона, это к нему парень мчался на всех парах. Чимина трясло, губы дрожали, дыхание срывалось, а ещё не успевший окрепнуть организм носило из стороны в сторону, грозя падением в обморок прямо здесь, посреди коридора.       – Да, донор нужен, он уже поставлен на очередь, – спокойно ответил доктор, оправив на себе немного смятый белый халат.       – Ему нельзя очередь, он может прождать год! – воскликнул Чимин, отчаянно схватившись пальцами за только что расправленный халат мужчины. – Год в абсолютной темноте, да как Вы себе это вообще представляете?       – Но по истечении этого времени он будет видеть, – доктор испуганно отшагнул назад.       – Я буду донором для Чон Чонгука.       Мужчина широко распахнул заспанные глаза и уставился на парня.       – С ума сошёл? Ты не можешь быть донором жизненно необходимых органов, если ты не мёртвый или не на грани жизни и смерти!       – Моего заболевания Вам будет недостаточно?! – в слезах выкрикнул Чимин, только после вскрика осознав, что не сдержался и повысил голос на доктора. Пак сжал припухлые губы в тонкую полосу и ослабил хватку сильных пальцев на изрядно помятом халате мужчины, склонив вниз голову, одарив отчаянным, страшным взглядом пол. – Я подойду. Я ведь могу всё исправить, доктор.       end flashback