Приют
10 апреля 2021 г., 12:30
— Эй, Лоретта! — звонкий голос Дженни бьет по ушам, и я отрываюсь от книги, которую читаю уже в четвертый раз. Если бы это был всего третий, я бы шикнула на нее и отправила подальше отсюда, чтобы не мешала.
— Что-то случилось? — захлопываю книгу, не оставляя закладки.
— Да, там добровольцев ищут, чтобы в приют поехать. Там у детишек местных…
— Я не поеду, — отрезаю слишком резко и, наверное, даже грубо, судя по тому, как быстро замолкает Дженни.
— Но ты меня даже не дослушала, — хмурится.
— Именно. Я знать не хочу, что там у местных детей произошло, Дженни. Мне все равно. Я никуда не поеду.
— Но… Но почему? — она подходит ближе к моей кровати, и я впервые рада своему второму ярусу. Так просто она до меня не доберется.
— Потому что дети, Дженни, это главная военная трагедия. Ты вообще знаешь, что такое дети войны?
— Эм… Конечно. Это дети, которым приходится выживать в это ужасное время, в этой стране и…
— Ты знаешь, как именно они выживают? Как находят деньги на еду? Откуда эту самую еду берут? — смотрю на нее, приподнимая брови. Неужели она настолько наивна?
— Но это приют… Женщина, которая их держит, она…
Я снова перебиваю:
— Дженни, ты вообще ребенка местного хоть одного видела? Это маленький израненный воин. Это маленький наивный самоубийца, который с легкостью пойдет на минное поле, чтобы выкопать оттуда снаряд и продать его кому-нибудь. И этот малыш не такой легкий, чтобы, наступив на мину, не заставить ее взорваться. Дженни, ребенок на войне — главная жертва. Его никто не принимает всерьез, ему никто не поможет, и он умрет первым. От голода или в попытке добыть себе еду. Он будет копаться в мусоре и искать ценное, чтобы продать, он будет воровать, он будет делать все, на что ты никогда не решишься, потому что он не знает, чего нужно бояться. Ты меня понимаешь? Дженни, неужели ты настолько…
В этот раз перебивает уже она:
— Помолчи, Лоретта. Помолчи хоть минуту, ладно?
Ее жесткий тон и серьезный взгляд заставляют смутиться. Я помню эту девушку совсем иной, нежной, ранимой и ласковой. Впрочем, после той встречи на складе она, наверное, тоже успокоилась. И пришла в настоящую себя?
— Я никуда не поеду.
— Поедешь, Лоретта. Тебе нужно отвлечься.
— Отвлечься? — закашливаюсь. Возмущение схватывает горло.
— Да, отвлечься. И не спорь. И помолчи, дай мне уже договорить, ладно? Я пытаюсь тебе помочь. Ты видишь во всем только плохое, и как ты думаешь, сколько ты так еще протянешь? Как долго ты еще думаешь скрываться от психиатра? Вокруг не только война и кровь. Ты не только сестра Эйбл, и дети здесь не только помойные крысы, какими ты их пытаешься выставить. Эти дети, в приюте… я забыла ее имя. В общем, приют держит какая-то старая подруга полковника. Она не дает никому шариться по помойкам, учит их, как в школе, у них и огород свой есть. И корова даже, по-моему.
— Откуда у них там может быть корова?
Я удивлена и даже сильно. Как они смогли ее купить? Или украсть?
— Да мне-то откуда знать? Просто есть и все. Это не главное.
— Они ее украли, да? А своей подруге полковника сказали, что нашли одинокую в лесу?
— Лоретта! Ты невыносима! — Дженни повышает голос. Безрадостно хмыкаю и опускаю глаза. Вздыхаю, переворачиваюсь и ложусь на спину. Смотрю на брезент над головой. Весь в разводах.
— И что же у них случилось? Обстреляли? Хочешь меня отвлекать зашиванием ран маленьких детей?
— Они заболели. Они возвращались домой и попали под сильный дождь. — Вздыхает. Слышу, садится на скрипучий единственный стул в нашей палатке. — Им нужны лекарства и чтобы просто кто-то побыл рядом, помог. Эта женщина не справится с ними одна. Просит помощи. У нас тут рядом все равно боев никаких пока не предвидится, говорят, раненых не будет. Поехали, а? Хватит уже на эти палатки смотреть.
Я снова тяжело вздыхаю. Огород, корова, дети. Прямо как в детстве. Может быть, Дженни права? И я смогу там на что-нибудь хорошее отвлечься? На больных детишек, которым так нужна сейчас забота. Которым нужны теплые, готовые помочь руки. Которым нужно участие. Может быть, Дженни права, и там я смогу хоть ненадолго забыть об измене, смогу хоть ненадолго забыть о Милдред? И ведь это действительно хоть какое-то занятие. Не перечитывать же снова книгу и пытаться избегать внимания майоров, уставших от бездействия и желающих занять весь лагерь какой-нибудь общественной работой.
— Ладно. Поехали к твоим детям. Но если там есть хоть один раненый, я тебя больше вообще никогда слушать не буду. Я не смогу на это смотреть.
***
Раненых в приюте не оказалось. Я видела, как всю дорогу до него Дженни не находила себе места. Постоянно смотрела по сторонам и тяжело дышала. Я даже пыталась ей помочь, положить руку на плечо и что-то ободряющее сказать, но она только встала и заняла место в другом конце автобуса. Сделать это было легко — нас всего шесть человек. Я не стала ее донимать. Наверняка ей было страшно — еще бы, мы ведь, по сути, ехали по территории врага. Там, конечно, нет лагерей корейцев, однако могли оказаться их партизаны или даже патрули. Одному Богу известно, какими тропами они ходят и на каких дорогах делают засады. А большая машина с красным крестом — отличная цель. Столько ресурсов. Как жаль, что мы не смогли взять джипы. А может быть, Дженни обиделась. Ей пришлось уговаривать меня совершить поступок, который должен помочь мне. И пришлось ехать вместе со мной, чтобы контролировать меня. Наверное. Чтобы, если там действительно будет кто-то раненый, я не сорвалась. Увидев тихий приют, Дженни успокоилась и, кажется, даже расцвела. Раненых детей действительно не было. В самом приюте я все время смотрела на нее. Как она помогала сестре Линвилл, держащей на своих плечах это место. Как Дженни уговаривала почти не понимающих английский язык детей принять лекарства. Как она осматривала их и заботливо укладывала спать. Я тоже помогала. И тоже общалась с детьми. Но, кажется, больше внимания я уделяла все-таки Дженни. Когда мы закончили с детьми, уже ночью, она вывела меня из здания и повела в соседнюю постройку. Там спала корова. Настоящая, живая, даже не тощая. Со шрамом на бедре, но вполне здоровая с виду. У моей семьи была в детстве похожая. Я стала рассказывать о ней Дженни, не придав значения, что между нами после поездки на автобусе все еще было неловкое молчание, и общались до этого мы исключительно по делу. Я рассказывала о своей корове. И как пыталась на ней кататься. Как ловила ее хвост. И как кормила с руки. Как корова пережевывала мою руку вместе с сеном и насколько это было слюняво и совсем не больно. Дженни обняла меня, когда я начала всхлипывать. По моим щекам текли слезы, а я все говорила и говорила о своей корове. Рассказывала все-все, буквально каждую связанную с ней историю. Как мы с бабушкой выбирали ей имя, как лечили ее, как бабушка учила меня доить. Пересказывала историю о покупке коровы. И как весело эта корова бегала за гостившим у нас таким же малолетним, как и я тогда, племянником. Я продолжала говорить, даже когда Дженни прижала меня к себе. Я продолжала говорить даже рыдая в ее плечо. Я продолжала говорить, даже когда понимала, что из моих слов ничего нельзя разобрать. Я продолжала говорить, пока наконец не почувствовала облегчение. Я оторвалась от плеча Дженни, совершенно не боясь, что она увидит мое заплаканное лицо. Красное и опухшее, освещенное лишь лунным светом, пробивающимся через не закрытое ставнями окно. Я смотрела в глаза Дженни и понимала, как много она для меня сделала. Как много она сделала для меня искренне и не надеясь на что-то в обмен. Такая чистая и невинная, такая взрослая и мудрая. Я знала, ей было страшно сюда ехать, и она миллион раз пожалела об этом. И я знала, что она миллион первый раз изменила свое решение, как только мы наконец доехали. И миллион второй прямо сейчас. Я видела это в ее глазах и ее нежной доброй улыбке. Я смотрела в ее глаза и пыталась понять, что это за ожившие чувства внутри меня. Время вокруг остановилось. Ее взгляд и руки на моей спине, ее растянутые в легкой улыбке губы. Мне даже не хотелось коснуться их своими, мне просто было хорошо в этот момент. Хорошо, как бывало с Милдред. Хорошо, как бывало дома. Дженни отпустила меня. Я видела, нет, чувствовала, что она не хотела этого делать, но она все-таки убрала руки с моей спины. Провела большими пальцами по моим щекам, стирая слезы. Коснулась моего лба своим, держа в ладонях мое лицо. Дотронулась кончиком носа до моего. Я чувствовала тепло ее дыхания на своих губах, но очень недолго. Дженни отстранилась с грустноватой улыбкой. Сказала, что я молодец. И повела меня обратно в дом, туда, где сестра Линвилл организовала нам спальные места. Следующим днем нам предстояла дорога домой. Утром — проверка детишек, прием лекарств и небольшая помощь по тому месту, которое все эти дети называют домом. А этой ночью я никак не могла заснуть. Все думала о Дженни, о корове и таком чистом ночном небе, на котором было видно огромное количество звезд. Все думала, как напишу об этом Милдред. И пообещала себе описать все в точности. Милдред должна знать. Раз я призналась ей в первый раз, должна признаться и в этот. Вот только все еще не ясно, как отправлять письма. Может, передать с кем-то, кого отправляют домой? Смогла заснуть я только с рассветом. Мягкая рыжина пробивалась в окно с нужной стороны света, а это значит, что нам не придется сейчас же вставать и убегать от гигантского пожара.***
Мое письмо снова начинается со слов «Дорогая Милдред». Я не могу отделаться от мысли, что именно так начинаются письма с признаниями в измене, ведь сколько раз это уже подтверждалось здесь? Только видишь подобное начало и сразу представляешь, что тебя ждет дальше. Но я знаю, что так будет правильно. И это и есть правильно. Неровным почерком я рассказываю в письме обо всем. О книге без закладки, о неприятном разговоре с Дженни, о поездке в приют, о детях и корове. И о том, как рыдала на чужом плече. И как сильно я сейчас хочу, чтобы тогда это было плечо Милдред. Я рассказываю совершенно обо всем, даже о рассвете с нужной стороны и том, что пишу в трясущемся автобусе по пути обратно в лагерь. Убираю очередной исписанный лист во внутренний карман куртки и смотрю на Дженни. Она не нервничает. Она смотрит в окно и слабо улыбается, явно погруженная в свои мысли. О чем она думает? О детях? Обо мне? О том, скольким людям она смогла уже помочь, не зашивая ничьих ран? Раз уж отвлеклась, перевожу взгляд на остальных. Несносный майор, зачем-то отправившийся с нами — ведь нас и так уже было много, а он никому особо не помогал, — снова ругает водителя за выбор дурацкого маршрута. Хирурги, тоже поехавшие с нами, которых вдвоем полковник очень не хотел отпускать на случай внезапного потока раненых в их отсутствие. Один из них спит, подложив под голову свернутую куртку. Второй задумчиво смотрит на майора, и я четко вижу по его блестящим глазам, что уже задумалась очередная не очень добрая шутка. Хирурги наши — парни очень компанейские, и всегда защищают своих. А наш водитель — свой. Я тоже своя, поэтому, замечая мой взгляд, хирург подмигивает мне. Майор кричит и приказывает остановить автобус. От крика просыпается второй хирург, и первый объясняет, что майор не верит водителю, и что он должен сам выйти на дорогу и проверить, не заблудились ли мы. А еще хирург шутит, что майор может взять карту вверх ногами, и мы вернемся обратно в приют. Второй отшучивается, что зато мы наконец-то куда-то доедем. Майор взял с собой рацию, так что нам не удастся отдохнуть от него. Он точно будет с нами говорить, пока будет бродить по округе и искать неизвестно что. Складываю листы и вместе с ручкой убираю в нагрудный карман, а после пересаживаюсь к Дженни. — О чем задумалась? — интересуюсь действительно искренне, замечая, что мой голос уже не такой мертвый. Дженни смотрит на меня и улыбается шире. Тоже заметила? — Ни о чем важном. Вспоминала вчерашний день. И ночь, — ее щеки алеют, и она отводит взгляд. Поджимаю губы, слабо улыбаясь. — Спасибо, Дженни. Ты мне очень помогла. — Не надо, Лоретта. Я и так это вижу. Просто помни, что вокруг не только плохое, хорошо? — Она снова смотрит на меня и улыбается уже широко. Хочу взять ее за руку. Я не сразу понимаю, что прогремевший рядом взрыв — это именно взрыв, а не что-либо еще. Отвлеклась и расслабилась, забыла, где нахожусь, но в этот раз я не чувствую вины перед собой. Я же человек, я тоже имею на это право. Да и как тут было предугадать такое? Все замирают. Никто не понимает, что происходит. Точнее, никто не понимает, что это был за взрыв. Разорвался старый снаряд? Майор наступил на мину? Начался артобстрел? За одним взрывом следует второй. Второй и третий, третий и четвертый. Бьют не по нам, а где-то рядом, а мы, видимо, просто оказались в совершенно ненужном месте в совершенно ненужное время. Рядом с чем-то очень важным для врага, чем-то очень мешающим. Это точно не охота на нас, корейцы еще не стреляют по машинам с огромным красным крестом на крыше, даже если это американцы. Водитель не глушил мотор, и это могло бы дать нам больше шансов на спасение, если бы мы все были сейчас внутри. Хирурги вырывают рацию из рук водителя и наперебой пытаются докричаться в нее до майора, но майор молчит. Я срываюсь с места. Дженни хватает меня и усаживает обратно. — Куда ты?! — Майор не отвечает, не слышишь? Его надо вытаскивать, — все-таки подрываюсь с места. Хватаю сумку с медикаментами. Один из хирургов делает то же самое и приказывает мне сидеть внутри. Дженни тоже встает. — Ты с ума сошла? Бейкер, не смей высовываться! — Но Лоретта! Я хочу помочь! — Не высовывайся, Дженни, ты не понимаешь, что ли? Здесь у тебя больше шансов, по машине никто стрелять не будет. Сиди здесь. Мы его вытащим и вернемся. Обещай. Дженни молчит. Ожидание томительно. Очень. Там ведь, возможно, раненый человек. Я знаю, что мои слова не очень убедительны. Снаряды летят не особо-то и прицельно, и могут попасть даже по машине. — Обещай! — тороплю ее, возможно, слишком грубо. Но она не должна сейчас думать о вероятностях. — Обещаю! Только ты возвращайся живой, ладно? Ради… — осекается она и замолкает. Или говорит слишком тихо, я уже не слышу. Я бегу к выходу вместе с хирургом, который, к счастью, забыл о возмущениях и просто принял, что я ему помогу. Мы не знаем, куда ушел майор, но примерно помним, где прогремел первый взрыв, и бежим туда. Я думаю о том, что снаряд не летит в ту же воронку, однако воспоминания суют множество рассказов, что как раз так и бывает. И что от взрывов неподалеку тоже может достаться. И бегу быстрее. Снаряды продолжают рваться поблизости. В какой-то момент я перестаю слышать их так же громко, но вот летящий в лицо песок ощущаю в полной мере. Хорошо, проблемы возникли только со слухом, и сейчас это последнее, о чем стоит беспокоиться. Еще один снаряд рвется совсем близко, и я отпрыгиваю в сторону. Ползу до ближайшего кратера, не понимая, что происходит, и забыв, куда и зачем я бежала. Мои глаза, кажется, сейчас вылезут из глазниц, а легкие разорвет от боли: так часто, глубоко и испуганно дышу. Прижимаю руки к груди, надеясь унять эту боль, но становится, кажется, только хуже. Смотрю по сторонам в поисках хирурга. Он уже бежит ко мне. Подбегает, переворачивает меня на спину и убирает от груди руки. Замечаю, что до воронки было ползти еще далеко. Вижу, как губы хирурга шевелятся, он что-то говорит, но вокруг слишком громко, и я его не слышу. Почему он не кричит? Почему он не помогает мне встать? И почему я все никак не могу восстановить дыхание? Легкие сжимает от боли, и, кажется, я совсем уже не могу дышать. Темнеет в глазах, и я закрываю их, чтобы дать немного отдохнуть, чтобы суметь сфокусироваться на человеке перед собой и сорваться уже с места. Но открываю глаза и вижу над собой уже не небо и лицо хирурга, а потолок и тускловатую лампочку. Все немного размытое, но я боюсь закрывать глаза, ведь все вокруг снова может измениться. Мы уже в лагере? — Эйбл! Эйбл пришла в себя! Слышу отдаленный голос, кажется, Келли. Она снова дежурит. Как всегда первая после тяжелой смены. Тяжелой смены? Были раненые? — Лоретта! Слышу Дженни. Она подбегает к моей койке и склоняется надо мной. Осматривает меня. Отодвигает одеяло и осматривает грудь. Значит, я не могла отдышаться не просто так. — Лоретта, — снова повторяет она и садится рядом. Уставшая, испуганная, но, кажется, и довольная тоже. — Как ты себя чувствуешь? — Дышать неудобно. Что произошло? — слабо хриплю. Оглядываюсь по сторонам. Койки. Пустые. — Тебя взрывом зацепило. Мы тебя вытащили, все хорошо. И майора тоже вытащили. Хорошо, что я все-таки побежала за тобой, — нервно улыбается. А я хмурюсь. — Ты же обещала сидеть в автобусе. — А ты обещала вернуться живой, помнишь? — она тоже хмурится. — Я вернулась. А ты меня обманула. — Говорить становится все труднее. Но сейчас это не важно, я должна отчитать Дженни. — И ты меня. Сама бы ты вернуться уже не смогла. Что было бы со мной и с Милдред? Мы квиты, — она хлопает меня по коленке и нервно посмеивается. Смотрю на нее — и перед глазами вырисовывается картина того ужаса. Свист летящих снарядов. Грохот взрывов. Развороченная земля и песок в глазах. Но она все равно бежит за мной, даже зная, что следующей упасть может уже она. Не каждый на такое решится, и я горжусь ей. Сколько сил необходимо женщине в стрессовой ситуации, чтобы дотащить бессознательное тело? Бессознательное тело близкого человека. Я продолжаю хмуриться. Вспоминаю, что она что-то не договорила тогда, в автобусе. Мы ведь близки? — И ради кого ты все-таки сказала вернуться живой? — хриплю еще тише, скорее всего от недостатка сил. Или чтобы никто больше не услышал. Нет, все вместе. Но зачем я вообще на это трачу энергию? Не все ли равно? Но мне так важно это услышать… Дженни молчит. Закусывает губу. Опускает голову и убирает от меня руку. — Ради Милдред, Лоретта. Ты должна была вернуться ради нее. Мне становится больно, но не от того, что я пытаюсь вздохнуть. Вижу, она хотела сказать другое. Но мы обе понимаем, что она все сказала правильно. — Спасибо, Дженни. Благодаря тебе — вернусь. Дженни кивает. Мне становится тоскливее. Она снова смотрит на меня, слабо улыбается, желает скорее выздоравливать, наказывает отдыхать, встает и уходит. А я закрываю глаза. Теперь мне дадут «Пурпурное сердце», медаль за ранение в результате действий противника. Нужно написать об этом Милдред, она будет мной гордиться. Интересно, мое письмо тоже задело? И стоит ли в него дописывать о чувствах Дженни?
