Великий предел

      Бескрайние песчаные пляжи, теряющиеся в линии горизонта; подёрнутые легким туманом древние, поросшие кустарником, горы; небольшое облачко на лазурном небосклоне, которое буквально примагничивается к скалистым вершинам хребтов. Габриэль думал, что идиллическая картина быстро ему наскучит.       Только приехав, он долго слонялся из угла в угол, пытаясь найти занятие. Привычный ритм и бешеная скорость здесь отсутствовали даже в зачатке. Бесцельно бродя по улочкам и пляжам, Габриэль удивлялся праздности местного населения. Просто «быстро и качественно» — в его понимании слишком мало, нужно «молниеносно и безупречно». Это неизменно требовалось от подчинённых, к этому стремился и сам изо дня в день, неукоснительно следуя цели. Здесь же жизнь двигалась в ином ритме. Непостижимо непонятном. Габриэль долго наблюдал за группой рабочих из шести человек, которые целую неделю устанавливали новый причал. Они приплывали утром, пару часов неспешно прохаживались по берегу, переговариваясь между собой, перетаскивали несколько досок, потом исчезали до вечера, при очередном появлении снова перетаскивали несколько досок, озирались по сторонам, махали руками и снова пропадали. Работа двигалась плавно, если не сказать вяло и спустя рукава.       Через неделю благодаря или вопреки стараниям рабочих новый причал был установлен. Габриэль раздражался, думая о том, как же всё неправильно устроено в этом месте, если бы он руководил группой этих работников, то задача была бы выполнена в первый же день.       И так здесь организовано всё. На что ни падал взгляд, вызывало отторжение и непонимание. Как так можно? Почему так медленно? Неужели нельзя нормальный рабочий темп поддерживать? Они там все уснули?       Но день за днём, неделя за неделей незаметно умиротворённость завоёвывала его расположение. Раз за разом Габриэль всё медленнее прохаживался по берегу, теперь он уже не просто шёл из пункта А в пункт Б, он гулял, успевая рассмотреть игристую дорожку волн. Переливы небесной глади. Сочетания цветов отличные от парижских, привычных. Он стал медленнее говорить, стараясь не только донести информацию, но и получить удовольствие от беседы. И как ни странно, от этого у него появилось больше времени.       Когда за несколько минут он успевал принять пару важных решений, пробежаться по этажам офиса, заглядывая в наиболее значимые отделы и попутно отдавая указания секретарю; когда он старался всё успеть, то ничего не выходило. Тогда времени не хватало. Он старался ускориться и выполнять всё в два раза быстрее, но и тогда не успевал. Словно время ускорялось в четыре раза против его двух, оставляя с горой недовыполненных обязательств.       Теперь же в неторопливости и плавности время никуда не спешило, словно только и ждало, когда же сам Габриэль остановится и заметит это. Он первый раз за долгие годы взял карандаш. Уже давно, хоть не признавался себе, но всё же понимал, что не может нарисовать эскиз. Нарисовать эскиз конечно он мог, но в рисунке обычно чего-то не хватало. Это «что-то» он улавливал в других работах, но перестал замечать в своих. Некая искра жизни.       Он ограничил себя лишь способностью выбирать из предложенных вариантов. Ведь в молодости самолично рисовал незабываемые коллекции, а теперь вырастил целый отдел для этих целей, и завалил себя множеством обязательств, чтобы оправдать отсутствие творчества большой занятостью и ворохом дел.       И вот неожиданно пришло вдохновение. Он нарисовал чайку, гуляющую по песчаному берегу, прорисовал перепонки на лапах, взъерошенные ветром пёрышки и цепкий взгляд маленьких глазок-бусин. Вышло отлично, птица как живая смотрела с листка бумаги. Потом родились другие рисунки, эскизы, в голове зароились новые мысли, планы, идеи для коллекций одежды. Иногда посещали тревожные мысли о судьбе компании в его отсутствие, но умиротворённость окружения быстро заглушала их.       Постепенно размеренная жизнь ему даже понравилась. И когда полгода пролетело, будто один день, месье Агрест уже жалел, что придётся покинуть райские острова. Последний раз постоял на линии прибоя, прощаясь с солёными волнами, рдеющими в лучах закатного солнца, и улетел. Улетел в Париж.       Шум аэропорта и мельтешение масс народа суетливо несущегося сразу во всех направлениях, ворвались в разум вместе со случайным прохожим, задевшим плечом. Габриэль удивился, что его Париж такой… шумный. Пассажиры как чайки хватали чемоданы и с криками разлетались. В первые секунды он даже начал переживать, вдруг теперь разлюбит родной город, неужели теперь всё станет чужим?       Но подобные мысли волновали ровно до того момента, как он покинул здание аэропорта. Снаружи окутала и вскружила пьянящая парижская весна. Он увидел цветущие каштаны, их кремовые соцветия на фоне молодой салатовой листвы; аккуратно, с ювелирной точностью расставленные капли дождя, собирающиеся в бусы нитями солнечных лучей. Свежий и умытый город смотрел на него. Это ошеломляло. Габриэль поразился, столь волшебной весны он не видел… никогда не видел.       Габриэль даже позабыл, про ожидавшего водителя и пошёл по улице влекомый медовым ароматом. Вперёд манили яркие вспышки солнца сквозь листву, далёкое пение уличных музыкантов и мокрый асфальт. Удивительная вещь — мокрый асфальт, на нём совсем нет пыли. Хрустальный воздух ощущался сладким от обилия цветущих деревьев; и Габриэль задумался о роли хрусталя в мире моды: «Может быть получится повторить подвиг Золушки?»       В размышлениях, ноги сами принесли его в головной офис «Агрест». Да. Неудивительно, ведь на протяжении двадцати лет он каждый день приходил на работу. А когда отважился на рискованный эксперимент, то так переживал, вдруг к его возвращению от фирмы ничего не останется, вдруг даже от здания ничего не останется? Но нет. Корпорация оказалась крепким орешком.

***

      Адриан приобрёл вес. Нет он не растолстел за эти полгода, но стал самой загадочной фигурой в мире моды. После разгромной статьи Гюсто, на зимнем показе появилось удвоенное количество журналистов, шакалами ждущих скандального провала. Но показ прошёл в штатном режиме. Возможно, они не знали, что все модели были одобрены самим Габриэлем до отъезда. Но несмотря на это часть журналистов всё же под влиянием мнения авторитетного критика высказалась об упадке, отсутствии новых идей, и прозябании некогда великого дома моды.       Зато весенний показ взорвал публику. Мероприятие вновь вызвало повышенное внимание и многие опять ожидали трескучего провала на этот раз, заранее предрекали разгромное фиаско, сгущали краски обсасывая несуществующие подробности, и домысливая масштабы, тем самым до предела накрутили интригу и разогрели интерес публики. Уже на следующий день секретари не успевали класть телефоны от нескончаемого потока звонков. Подписали рекордное количество договоров на поставку одежды в лучшие бутики города. И теперь в пошивочном отделе гул швейных машин не прекращался.       Да, мероприятие вышло запоминающимся. Показ провели на открытой площадке, где свежесть ночи и яркость освещения отлично сочетались. Плюс вспышки фотокамер и мягкая подсветка, и на всём этом фоне одинокими кораблями в бескрайней мгле проплывали модели в одежде, созданной Маринетт Дюпен-Чен. Зрители оставались в затемнении, что создавало впечатление некоторой интимности и неповторимости момента. Маринетт поправляла на моделях последние штрихи, к каждой лично подходила с проверкой. Адриан не вмешивался в работу любимой. Наблюдал с удобного ракурса и за ней, и за показом, и за реакцией гостей. Жмурился под софитами как довольный кот и был абсолютно счастлив. Но он не пропустил момента ближе к концу показа, когда Маринетт слишком засуетилась, распереживалась и разволновалась. В плоском мире он хорошо выучил урок. Улучив секунды между сменой моделей, когда Маринетт оказалась в одиночестве, он тихо подошёл со спины, обнял, с шумом вдохнув запах её волос.       — Моя Леди, ты незабываемо прекрасна здесь. Ты моя удача, помнишь об этом?       Она отклонилась к нему на грудь, обмякла в крепких объятиях, прикрыла глаза, впитывая его уверенность в ней. Да, он её стержень. Можно горы свернуть, зная, что крепкие руки подхватят, не дадут упасть.       — Люблю, — шепнул он на ушко, и вновь исчез в укромном уголке.       Маринетт не могла избавиться от глупой улыбки, расползшейся по лицу, и девочки-модели трактовали её по своему, заряжаясь силой духа от создательницы шедевра, и передавая её уже на подиуме в разворотах плеч, изящности шага, горящем взгляде. Публика заряжалась огнём, уверенностью, жизнью, и когда модели вывели на поклон создательницу коллекции — Маринетт Дюпен-Чен, а за руку с ней шёл сам Адриан Агрест, гости, не выдержав накала, повставали с мест, взорвавшись аплодисментами и криками браво.       Младшего Агреста стали называть достойным преемником гения, говорили, что пусть он экставагантно начал путь со скандала, но зато безмерно талантлив, и модный дом в его руках ждёт светлое будущее.       Адриану было что вспомнить, но премьеры отгремели, а сейчас, в обычный рабочий день, он стоял в производственном отделе, наблюдая за процессом, ему не сильно нравился гул и треск, но момент волшебства, когда из лоскутов ткани и вороха ниток выходила готовая искусная вещь, был восхитительным. А ещё он заметил, что в цехе реже случались поломки и проблемы в его присутствии, возможно он заряжал позитивом окружающих? Адриан замечал за собой такое умение. Несколько одобрительных слов, открытая улыбка, и на свет рождался прекрасный костюм, платье или блузка.       В этот день небо сияло пронзительной голубизной, как бывает только весной, от того ни ему, ни швеям работать не хотелось.       «Придётся улыбаться ярче солнца. Интересно, справлюсь? Нужно постараться, чтобы не выходить из графика. А может устроить всем внеплановый оплачиваемый выходной? Это, ведь, тоже отлично мотивирует сотрудников?»       Размышлял Адриан и случайно оглянулся. Случайно, но очень кстати. Он увидел, как его отец, Габриэль Агрест, выйдя из лифта, пройдя по коридорам, отправился в свой кабинет.       Увиденное ощущалось странным и смутно тревожным. Привычное существование всколыхнулось, будто рябь по воде разошлась. Вот, секунду назад, Адриан — главный, отвечал за жизнь фирмы, а в следующую секунду, где его место? «Я справился с задачей, знает ли об этом отец? Одобряет ли мои решения? Может, хотел сделать всё иначе, не так, как получилось у меня? Вдруг я всё же что-то упустил, испортил?» — тяжелеющие мысли толпились в голове Адриана, пока он наблюдал за спиной отца, идущего в рабочий кабинет.       Дверь кабинета хлопнула, и Адриан будто почувствовал удар чёрной лапы по макушке.       «Чего голову повесил, пацан?» — сформировалась нежданная мысль. Адриан зажмурился. Да, увидев внезапно вернувшегося отца, он запаниковал, но паника — неверный ход. Самокопание и самобичевание — тупик. Не тот путь, который стоит выбирать. Адриан был уверен, что сделал всё, от него зависящее. Выложился по полной, и получил результат. Только Габриэль может сказать, устроит его имеющийся результат или нет. Зачем гадать? И когда Адриан отмёл тревожные мысли, то почувствовал внутренний порыв, почти детский: «Папа вернулся! Я его полгода не видел и очень соскучился!» Он уловил верный путь, и с сияющей улыбкой бросился за отцом.       Улыбка не померкла, когда Адриан нетерпеливо распахнул дверь, глаза выдавали ребяческий восторг, и он почти крикнул:       — Привет, пап! Как же я скучал!        Главное не обдумывать сильно, не копаться, и не позволить усам сомнения пробраться в душу. Адриан подбежал и совсем как ребёнок обнял отца, который аж поперхнулся от неожиданности. Полугодичное путешествие изменило старшего Агреста, он приехал в творческом подъёме, искупавшись в парижской весне, ощутил головокружение, и искренность сына добила его. Секундное замешательство, Габриэль сомкнул руки в ответном объятии, закрыл глаза, и от переизбытка произошедшего по щеке все-таки поползла вырвавшаяся слезинка.       — И я соскучился, сын, — он старался сохранить хладнокровие, но в хриплом голосе Адриан почувствовал намного больше, чем тому хотелось выдать.

***

      Маринет мило перешучивалась с Адрианом по дороге во святая святых модного дома «Агрест» — рабочий кабинет Габриэля. На сегодня назначено великое событие: знакомство с папой. Но Маринетт не тревожилась. Рядом с любимым она расцветала, дышала свободно и чувствовала уверенность и радость сильнее с каждым днём. Легкость и искренность сопровождали их.       С улыбкой Маринетт зашла в кабинет Габриэля и остолбенела. Да, великий и ужасный, эксцентричный и гениальный Габриэль Агрест конечно должен внушать благоговение, всё верно. Однако, не он заставил девушку закаменеть.        Тем временем Адриан представил отцу нового ведущего специалиста компании, ту, которой адресованы благодарности за весенний показ. Это событие, к слову говоря, покорило не только французскую публику, но и получило мировое признание критиков. Потом уже Адриан представил Маринетт как свою девушку, намекая отцу о желании в скором времени узаконить отношения, но Маринетт всё еще находилась в оцепенении и не проявляла признаков жизни.       Пауза затягивалась. Неловкость нарастала. Девушка не реагировала. Агресты переглянулись, безмолвно советуясь, но к общему знаменателю не пришли.       Габриэль вопросительно поднял брови.       Адриан помотал головой. В немом диалоге передавая отцу, что всё нормально, она не всегда такая, должно сейчас пройти.       Габриэль кивнул, соглашаясь подождать. Всё же эта экстраординарная личность стала прорывом в индустрии моды. И нет ничего необычного, если она немного помолчит, залипая в стену. Гениям прощаются чудачества. «Вдруг в её голове уже складывается летний показ? Хорошо бы и следующие линейки одежды вышли не хуже дебюта».       Прямо напротив входной двери стояло кресло начальника, а над ним Маринетт увидела ЕГО!       Изображение Инь-Яня на холсте.        В последнее время знак вызывал трепет, где бы ни встречался. Но тут совсем другой случай, картина поражала объёмом в плоскости, будто внутри была живой. Маринетт даже чудилось, что в её мазках угадываются тропинки, по которым она бродила с Тикки и Плаггом в светлом мире. А вот озеро, возле которого смеялась над разглядывающим себя Котом. А это белый замок Бражника? Вот они, замковые шпили! Моргнув, Маринетт вновь увидела лишь цветные мазки, удивительным образом предстающие тёмной и светлой половинами. Неуловимое волшебство от прямого скрупулёзного взгляда будто уклонялось. Просто игра воображения? Прихоти света и тени? Или в этой картине действительно скрыт необъяснимый волшебный мир? Может там действительно есть жизнь? Не зря же взгляд примагничивается, заставляя всматриваться в каждый миллиметр холста.       Когда отец и сын уже почти отчаялись дождаться реакции, Маринетт отмерла, шепнув Адриану одними губами: «смотри внимательно, Кот!»       Обарщение «Кот», стало кодовым сигналом, в котором он мгновенно понял подтекст, перевёл взгляд, куда указала Леди, именно Леди а не Маринетт, и застыл. Ровно так же, как Божья Коровка, он уловил отголоски чуда, таящегося в полотне. Щурился, вглядывался, но сказка ускользала. Просто картина? Талант художника? Нет. Он мог поклясться, что стоит расфокусировать взгляд и расслабиться, как можно увидеть колышущиеся от ветерка кроны ив, под которыми он валялся, беседуя с Плаггом. И не мог понять, выдаёт ли желаемое за действительное? Или действительность совпадает с желаемым?       Инстинктивно, он схватил Маринетт за руку, а та искристо улыбнулась, и звонко с горящим взглядом, заговорила:       — Добрый день, Габриэль, может быть вы подарите нам эту картину?