The Little Prince

      Четыре цифры пин-кода от входной двери Хёкджэ пальцы Донхэ набирают машинально, практически на ощупь. Тихий мелодичный звон, глубокий вздох, медленный выдох. Хэ снова по крупицам собирает свое самообладание, но оно песком утекает сквозь пальцы.       В квартире так ослепительно светло, что Хэ на мгновение жмурится и выкручивает выключатель до мрачного полумрака у себя на душе. Яркость ламп врезается в памяти светом софитов на сцене. Как из-за кулис он с замиранием сердца ловил каждое дрогнувшее движение Хёкджэ. Тогда за полминуты, казалось, он вдохнул только раз, едва не подавившись воздухом.       — Какого черта?! — перекрикивая оглушительную музыку чужого выступления, повторял Донхэ.       — Я выйду, это пустяк, — Ынхёк ощупывал лодыжку, обработанную спортивной заморозкой, но уже стремительно опухавшую. Он упорно не поднимал на Хэ взгляда, и тот не видел и капли правды в его словах.       — Пусть тебя заменит Тэмин, да хоть Юно! — внутри Донхэ все клокотало от нараставшего ужаса и неподдельного страха. Но выплескивалось непрошеным гневом на Хёка.       — Со мной все в порядке, — дрожащая улыбка на лице Ынхёка задела Донхэ сродни хлесткой пощечине.       — Делай, что хочешь.       — Я буду танцевать.       Хёк поднял на него тяжелый взгляд, до краев полный немой просьбы и непоколебимой решимости. Это было выше сил Донхэ. Едва тронув за плечо Шивона и кивнув в сторону Ынхёка, он вышел из-за кулис, упорно отгоняя от себя непоявившиеся слезы в глазах Хёкджэ.       Больше всего Донхэ ненавидит собственное бессилие. Он может выключить половину лампочек в зале, но не может заставить сжалиться софиты. Хэ ожидает увидеть на кухне гору немытой посуды или хотя бы одну чашку из-под кофе. Но не находит ни одного свидетельства безделья Хёкджэ.       Донхэ разгружает небольшой пакет с продуктами: фрукты, витамины, молоко. Целлофан бесцеремонно кидает на стол, желая создать хоть какой-то беспорядок. Едва представив раздраженный взгляд Хёкджэ на эту выходку, шумно убирает пакет в ближайший кухонный ящик. Детская пакость на зло. И пусть.       — Хёк, это всего одна песня с гребаной тысячей шагов! Основной блок уже прошел, мы можем убрать один номер.       Донхэ отчетливо слышал этот треск, с которым он наступал на давно оттоптанные грабли. Всепоглощающее чувство дежавю и невысказанные старые аргументы затапливали их в ставшей такой маленькой комнатке ожидания. Но ради Хёкджэ и вопреки его желанию он готов был поступать так бесчисленное количество раз.       — Пусть так, но я не позволю моей глупой оплошности сказаться на всех! — обычно спокойный Хёкджэ перешел едва ли не на крик. Он настолько остро сквозил виной, что Донхэ отступил на шаг под его натиском. Один и еще два назад. Хэ стремительно терял равновесие, не имея возможности подхватить летевшего вниз Хёкджэ.       Обессилив, он оглянулся в поисках поддержки мемберов, но встретил только смирение и уважение решения Ынхёка, перекрываемые беспокойством за него. Кто-то коротко сжал его руку, но Донхэ вырвался и, не глядя, вылетел прочь.       Хичоль нашел его в духоте спустившегося вечера, чуть поодаль от основного блока трейлеров.       — Успокоился, истеричка?       Он не больно пнул его ногу мыском ботинка и уселся рядом на ящик с оборудованием. Донхэ считал, что Хичоль встанет на его сторону. Но именно он сейчас лучше всего понимал Хёкджэ.       — Хён, я…       — Проветрись и прекрати строить из себя мамочку, ему это не нужно.       Иногда Донхэ готов признать, что отличается вспыльчивостью, но не безрассудством. Упрямство Хёкджэ порой граничит с неблагоразумностью, но он этого не признает.       Хёк слышит короткую мелодию открывшейся двери сквозь полудрему. Жмурится от яркого экрана телефона, найдя на дисплее третий час ночи. Донхэ который день задерживается в студии допоздна и не слышит его звонки. Пытается отвечать взаимной игрой на нервах, но Хёкджэ это не задевает.       Шумное копошение на кухне и едва слышное, но незаметное для самого Донхэ ворчание рисуют в воображении Хёкджэ недовольного ежа, прокравшегося домой. Колючего, но не ранящего и очень обеспокоенного.       Хёк отворачивается на бок и удобнее зарывается в подушки, подминая ногами ком одеяла. Лодыжка напоминает о себе тихой болью и тяжким камнем на душе. Хёкджэ не считает нужным говорить об этом даже с Донхэ, ведь нет альтернатив для обсуждения.       Дверь спальни едва слышно отворяется, Хёк различает тихий шорох одежды, прежде чем чувствует, как прогибается кровать под весом Донхэ. Он аккуратно опускается рядом за его спиной, отвоевывая себе небольшой кусок одеяла. Касается щеки Хёкджэ одними кончиками пальцев, и он тихо смеется:       — Щекотно, — улыбка Хёка невольно становится шире, когда Донхэ по-собственнически, немного грубовато сгребает его в объятия. Так можно потерпеть и до утра.       Хёкджэ просыпается от мягкого поцелуя в шею. Широкий ворот футболки позволяет Донхэ уткнуться ему носом в плечо, обдавая мерным теплым дыханием. Хёк не шевелится, чтобы не спугнуть это тихое блаженное спокойствие.       Если бы на то была воля Донхэ, он, не задумываясь, перечеркнул бы все пункты своего расписания, лишь бы вот так удержать Хёкджэ. Запереть и никуда не выпускать с неделю или две. Но Хёк не может позволить ему такую роскошь.       Хёкджэ всегда выбирал Ынхёка. Поэтому каждая запись короткого промоушена превращалась в сущий ад и неимоверное испытание.       Донхэ знал, что Хёкджэ тверд в своем решении. Но, даже найдя силы с ним смириться, согласен не был. Хёкджэ не нужно было выражать всю боль своего отчаяния, чтобы быть понятым.       Прогоняя общую запись, никто не сказал ни слова, когда Донхэ не мог перестать кидать обеспокоенные взгляды в сторону Ынхёка. Хэ благодарил операторов за чудеса монтажа, ведь им не пришлось заставлять Хёка записываться лишний раз.       Упрямство Ынхёка порой доходило до той крайней степени абсурда, когда он не хотел принимать помощь Донхэ, стремясь доказать, что в порядке. Хэ старался не задевать гордость Хёкджэ, упорно не замечая поданной ему руки одногруппников.       Но дома Хёкджэ полностью его. Послушно принимает оставленные на прикроватной тумбочке витамины и тихо-тихо меняет место дислокации с комнаты на гостиную.       Утреннее солнце, не встречая преграды портьер, заливает спальню, запутываясь в волосах Хёкджэ расплавленным золотом. Хёк поворачивается в руках Донхэ и улыбается ему одними уголками губ. Усталость в его глазах вторит собственному беспокойству Хэ. Карие искорки смирения и сожаления — одни на двоих.       Хёкджэ целует Донхэ нежно, долго и ласково, держа его лицо в ладонях.       «Еще один день, станет еще немного лучше».       Хёк этого не говорит, лишь поглаживая большими пальцами точеные скулы. Донхэ не может возразить, но с тяжелым вздохом соглашается, накрывая его руку своей ладонью.       Возле кровати обитает внушительного размера пакет с добычей Донхэ из больницы. Хёкджэ смирился с этим островком беспорядка в своей спальне еще в первый день их возвращения в Сеул.       Хэ извлекает из него и распечатывает новую упаковку эластичного бинта. Даже Хёкджэ вынужден признать, что за прошедшую неделю бинтовать Донхэ научился более чем сносно. Он бережно выпутывает сонного Хёкджэ из одеяла, помогает ему сесть на край кровати и, опустившись на пол, аккуратными движениями заменяет домашнюю повязку.       — Я не хрустальный, — замечает Хёк, завороженно следя за безмерно сосредоточенным Донхэ.       — Ты хуже, — Хэ поднимает на него взгляд и коротко целует в коленку, невесомо опирается на нее подбородком.       Донхэ не способен злиться на Хёкджэ, скорее он готов винить целый мир в неотвратимости течения событий. Хёк готов терпеть бурю в восточном море, сколько потребуется. Но шторм всегда разыгрывался вне пределов его досягаемости, и доносился до него только отголосками шквалистого ветра, полностью затихая на утро.       — Носки?       — Их тролли воруют. Но почему-то только левые.       — Хёкджэ, я знаю, что одни у тебя прекрасно налезают на повязку. Ты, похоже, пересмотрел мультфильмов.       — Кто бы говорил, мистер давай-посмотрим-еще-десять-раз!       — Он… был напуган так же, как и я, — медленно и осторожно произносит Донхэ, не отводя взгляда от Хёкджэ. — Я смотрел на него и видел самого себя.       Хёк касается руки Донхэ в немом жесте, переплетая пальцы и даже не подбирая слов. Их затапливает всепоглощающее и так необходимое понимание. «Спасибо» до нелепости неуместно, «все хорошо» — откровенная ложь.       — Прости… — все же срывается с губ Хёкджэ. Донхэ едва заметно хмурится, не желая преумножать безосновательное чувство вины.       — Тогда позволишь мне отнести тебя на кухню на руках?       Хёкджэ на секунду теряется, но потом звонко смеется. Облегченно и легко.       — Только если как принцессу.