Расследование Кота Нуара, все улики ведут к...

      Адриан оказался дома ближе к обеду, сонный, вымотанный, выжатый, словно лимон, и разбитый. Лицо приобрело болезненный вид: под глазами появились темные мешки с тонкими выступающими венками; взгляд стал потускневшим, серым, выцветшим. Все происходящее казалось затянувшимся на несколько ночей кошмаром. Стоит лишь открыть глаза и все закончится.       Он щипал себя, периодически открывая-закрывая глаза. Ничего не происходило. Реальность, разбивающая его, не была сновидением. Она была отравленной несчастьем, болью и разочарованием. Но осколки надежды таились под ребрами до сих пор, нужно лишь собрать их. Единственный человек, что умеет вселять веру и надежду, что может излечить человеческое сердце, — его леди.       Юноша без сомнения нажал на кнопку, ощущая холод металла под пальцами. Размеренный сигнал вновь прозвучал в стенах комнаты, и Адриан замер в ожидании. Пик-пик-пик. Вызов оборвался, оставшись без ответа. Внутри что-то сжалось в маленький комочек, наполненный печалью. Тогда Адриан отправил короткое сообщение, в которое вложил остатки надежды.

«Мне нужна твоя помощь, моя леди.»

      В полумраке комнаты слабое свечение исходило лишь от волшебного жезла, что молчал, не присылая ответное письмо. Но Адриан ждал, как и раньше — с кошачьей покорностью во взгляде, сосредоточенном на буквах в последнем сообщении. Однако все его ожидания оказались напрасными. Ведь ответ пришел и разбил его окончательно.

«Прости, но сейчас я не могу…»

      Он не знал, почему его леди не спросила, что произошло, чем занята. Возможно, у нее действительно важные дела. Так, скорее всего, и есть. Но когда помощь нужна ей, он без лишних слов бросается к ней, падает к ногам, зализывая раны, впитывая ее боль. Его леди, в свою очередь, не бросается к нему по первому зову. Значит, считает недостаточно важным.       Адриан услышал треск, словно кто-то сейчас разорвал тканевую материю на две части. Кажется, это его сердце разошлось по швам. Все близкие люди в том или ином смысле покидают его, оставляя на месте четырехкамерного пустое ничто. Там, где разливалась алая невесомость, зияет чернота.       Неоправданные ожидания ранят подобно алюминиевым стрелам — больно, глубоко, но недостаточно для того, чтобы убить. Впрочем, это его вина в том, что нечто целое раздробилось на части внутри. Меньше очаровывайся, и в жизни, как следствие, будет меньше разочарований.       Чертово дежавю. Длинные вечера-ночи, от горящего заката до восходящего рассвета, месье Агрест коротал в кабинете, заполняя необходимые документы, внимательно вчитываясь в них, чтобы утонуть, не замечать сына, что сидел в одиночестве в своей комнате, за стенами кабинета. Мальчик ждал, когда придет отец и прочитает ему историю о храбрых рыцарях в доспехах, выплавленных из стали. Ожидание тянулось золотом на песке, но он так и не пришел.       Он слишком верный, преданный, вечно ждущий для того, чтобы быть котом. Кажется, у него где-то под кожей нашел приют Хатико, который не хотел покидать его скромный обитель.       Веки постепенно тяжелели, и в какой-то момент налились свинцовой тяжестью. Зеленые глаза сомкнулись. Голова коснулась перистой подушки, и Адриана окончательно затянуло в царство Морфея, в котором единороги мертвы. Сейчас там правят лишь кошмары, колючие, как шипы роз.       Белые стены, идеально отполированный кафельный пол, витающий в воздухе аромат медикаментов, снующие туда-сюда врачи. Больничная атмосфера опечатывалась унынием на лице Адриана, вызывая вместе с тем отчаяние. Он испустил тяжелый вздох, прикрывая глаза.       Через несколько минут показалась Натали, еще более серьезная, чем когда-либо. За маской сосредоточенности скрывалась печаль, тихая снаружи, но невероятно громкая внутри. Иногда ему казалось, что эта женщина выплавлена из стали. Она любила его отца своей любовью, невесомой, молчаливой, спокойной. Той, о которой обычно молчат. — Как это произошло? — без лишних слов спросил Адриан, прямо в лоб. Воздух, без того заряженной напряжением, ионизировался. — Сбой в тормозной системе, — мгновенно ответила женщина, поправляя съехавшие вниз по переносице очки. — Они съехали с шоссе, врезавшись в один из объектов. водитель мертв, твой отец — в состоянии комы. Еще вопросы? — Это было подстроено, верно? — он на мгновение замер, впрочем, Натали тоже. Ее глаза от удивления расширились, но лишь на крохотное мгновение. — Боюсь, что мы можем строить лишь догадки. Полиция сейчас расследует это дело, поэтому… — Ответ очевиден. И я не доверяю полиции. История с мамой… — он замолк, понуро опустив голову. Когда же поднял ее, то перед ним стояла уже не секретарша его отца, а черная тень, выросшая прямо из тьмы. — Адриан, я думаю, твой отец не доживет и до конца этой недели, — усмехнувшись, произнесла она. — Но у тебя всегда остается она, твоя леди, — ее губы расплылись в хищной улыбке. — Упс, она же про тебя забыла. Прости, я, наверное, проехалась по больному?       Врачи, проходившие из одного крыла больницы в другое; пациенты, что в ожидании сидели возле кабинетов; посетители, желающие навестить своих близких — все они обратились в черные тени, которые надвигались на него, образуя замкнутый круг. Темнота опоясывала его, невесомо прикасаясь холодными ладонями теплого тела. — Тебе страшно, Адриан? — механические голоса проносились по всему помещению зловещим скрежетом. Они открыто усмехались над ним. — Смерть везде, она окружает тебя. Все, кто окружает тебя, они умрут. И виновником этого будешь ты… ты… ты…       Шепот заполнил его полностью, цепляясь за него зловещими нитями. Темные ладони касались его, пачкая его светлую одежду, молочную кожу, невинную душу чернильным мраком. Адриан рассыпался от этих касаний, подобно выстроенному из игральных карт домику. В лицах теней он увидел истину. Крах неизбежен. — Все хорошо, я рядом, — послышался нежный голос, доносившийся прямо над ухом. Он ощутил мокрую тряпку на своем лбу. — У тебя жар, но я позабочусь о тебе.       Сумеречный полумрак застилал просторную комнату серовато-голубой тенью. Сквозь него виднелись очертания предметов, потерявших свои оттенки в темной дымке. Адриан несколько раз поморгал глазами, пытаясь привыкнуть ко мраку, воцарившемуся в помещении. Картинка стала четкой, чтобы увидеть лицо девушки. Удивлен ли юноша ее появлению? Нет.       Хлоя в окружении сверстников всегда надевала маску сухого безразличия, отрешенности, черствости, напыщенного высокомерия. Вела себя по определенно выстроенной модели поведения, подражая телевизионным звездам, что были, право, теми еще заносчивыми эгоистками. Она отлично вживалась в отведенную роль. Для нее весь мир был театром, главной актрисой которого была несомненно она, Хлоя Буржуа.       Но когда посторонние люди уходили со сцены, скрывались за бархатным занавесом, и они оставались наедине, то возведенные стены рушились, дешевые пластмассовые макси спадали, бьющиеся сердца обнажались. Она была настоящей рядом с ним, с человеком, который, держа ее за руку, провел ее сквозь лед и пламень. Все детство они провели вдвоем, отрешенные от мира, непонятые родителями, что, в принципе, не обращали на них внимания.       Воспитанием детей занимались гувернантки, строго диктующие определенные правила, которым приходилось подчиняться, подстраиваться под выстроенный не ими ритм жизни. Занятия-занятия-занятия, меж которыми проскакивали заседания с чрезмерно серьезными и кислыми физиономиями незнакомых лиц, вспышки профессиональных камер и воодушевленные вскрики. Дети богачей, у которых было все, кроме родительской любви. Это определенно сблизило их. Они нашли утешение друг в друге.       Это была поистине братско-сестринская любовь, проскальзывающая в теплой заботе, безграничной поддержке и трепещущей искренности. Хлоя готова была вручить Адриану свою жизнь, если бы понадобилось. Она доверяла ему, как никому другому, потому что он был единственным человеком, что крепко сжимал ее ладони в своих, когда та стояла на краю обрыва.       Правда со временем сестринская любовь в душе девушки сменилась более взрослым, возвышенным чувством. По крайней мере, ей так казалось. Но о своих чувствах юная особа не говорила, хотя несомненно хотела. Однако страх быть непонятой единственным близким человеком был велик, и все чувства остались заглушенными, запрокинутыми на дно пыльной шкатулки. Так было правильно.       Она пришла в нужное время, оставив позади разыгравшуюся с новой силой семейную драму, потому что нужна ему. Адриан этого, конечно, не говорил никогда, она — тоже. Это казалось чем-то явным, тем, что люди обычно видят, но не озвучивают, оставляя зарождающиеся слова на кончике языка. Она без него, как Спанч без Патрика. Точка. Аксиома.       Женский силуэт медленно отдалялся от кровати, а через секунду растворился в дверном проеме. Через несколько минут Хлоя вернулась с подносом в руках, на котором стояла глубокая чашка. От нее кольцеобразными змеями поднимался пар, смешиваясь с воцарившимся мраком. Девушка легким движением разместила поднос на прикроватной тумбе. — Адриан, поднимайся, — ласково произнесла она, легонько проводя невидимую линию на его щеке. — Тебе нужно перекусить. Куриный бульон даст тебе сил. — Я… я ничего не хочу, — хриплым голос проговорил он, закашлявшись. — Ты нужен своему отцу, — напомнила ему девушка, поднося к его рту серебряную ложку. — Ешь, — строгим тоном произнесла она, буквально силой впихивая в Адриана бульон, который, к слову, он не любил. Но есть пришлось.       После принятия пищи, затянувшегося на двадцать минут, Адриан принял необходимые лекарства. Жаропонижающее отлично справилось со своей миссией, и юноша оклемался. Температура значительно снизилась, практически вернувшись к нормальной отметке. Однако недомогание не ушло — слабость черной слизью расползалась по венам. Агрест младший был фактически прикован к кровати, ибо сил на то, чтобы передвигаться по дому, у него не было. — Спасибо, — прошептал юноша, когда Хлоя начала убирать принесенную посуду вместе с мусором. — Засыпай, Адриан, — отозвалась девушка, вновь ускользая из его комнаты. Она не обернулась, но, право, была уверена в том, что его глаза излучали чистую благодарность. И это непременно вызвало улыбку на ее лице, свидетелями которой были лишь белые стены.       Адриан спал беспокойным сном, постоянно ворочался бормотал какую-то несусветную ерунду. Его периодически бросало то в жар, то в холод. Хлоя не отходила от него ни на шаг, в определенные минуты окуная светлую тряпку в воду, а потом вновь накладывая ее на пылающий огнем лоб юноши. Он был горячее печки, и это пугало девушку, что, в целом, никогда не заботилась о болеющих людях.       Несколько раз она созванивалась с мадам Кэтрин, а также с лечащим врачом Адриана, внимательно вслушивалась в их советы и следовала указаниям. Она постоянно возилась с лекарственными препаратами, смотря за тем, когда и в какой дозе их нужно принимать юноше; заботливо накрывала его пледом, когда озноб пробирал его до костей; самостоятельно варила куриный бульон, который он искренне не любил и забавно морщился всякий раз, когда ему приходилось кушать его.       Хлоя становилась непохожей на саму себя рядом с ним. Та стервозная девчушка таяла на глазах, когда он говорил что-то о бескрайнем море, воинственных спасителях, бренности мира, изящности боевых искусств. Обычно молчаливый Адриан болтал с ней без умолку, а вечно говорящая обо всем подряд Хлоя молчала, внимательно слушая его. — Все наладится, — шепот проползает дуновением ветра во тьме. — Ты поправишься, твой отец тоже. Слышишь, Адриан? Все будет хорошо.       Жар вновь отступил. Юноша тихо сопел, сквозь пелену сна слыша произнесенные слова подруги. Он верил ей, потому что она никогда не лгала ему, потому что была сейчас рядом, крепко сжимала его ладонь в своей. Хлоя заботилась о нем. Если бы Адриан не спал, то несомненно бы сказал, что однажды она станет замечательной женой для кого-нибудь другого, не его. Ведь даже сейчас его поломанное сердце скулит по леди в красном.       Хлоя не знает кому принадлежит четырехкамерное Адриана, но она уверена лишь в одном — он любит ее своей необъятной братской любовью. И этого достаточно, чтобы не сгинуть во мраке одиночества и страхов, чтобы почувствовать себя нужной.

***

      Маринетт на крохотное мгновение показалось, что безмятежное спокойствие заполонило ее насыщенную жизнь, давая блаженную передышку. Но она ошибалась. Ведя двойную жизнь, приходится перенимать на себя ответственность за двух персон, уживающихся в одном теле, делящих напополам сердце и разум.       Вернувшись домой после веселого времяпровождения в доме Альи (после событий, обрушившихся на нее, от которых, она, к слову, не отошла полностью), девушка разобрала накопившийся хлам — творческий беспорядок — в комнате, сняла большинство прикрепленных к стене плакатов, оставив один с Адрианом, на память, разумеется. Ей ко всему вышеперечисленному хотелось разобрать валяющиеся в разных столиках-шкафах-тумбочках эскизы, но ее планы резко обрушились.       Ей пришло два сообщения, практически идентичных, несущих в себе единый посыл, но на разные устройства. Сказать, что девушка была удивлена, все равно что занести удар деревянным мечом по выплавленному из стали макету. Она ошарашенно переключала взор от одного сообщения к другому, и наоборот, нервно покусывая губу.       Что ей, мать его, делать в данной ситуации?       Для начала нужно дышать, по крайней мере, так шутливым тоном говорила Алья во многих ситуациях. Выровненное дыхание позволяет более-менее нормально сортировать мысли — Тикки однажды заикнулась об этом. Кажется, в ее окружении находятся умные люди, наделенные опытом. Поэтому Маринетт решилась прислушаться.       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Вдох-выдох.       Действительно помогло. Нет, выбор не был сделан в сию секунду, озарение потоком слепящего света не снизошло до нее с небес. Однако мысли, хаотично родившиеся в мозгах, стали более упорядоченными, словно броуновское движение в ее черепной коробке приостановилось. Она вновь посмотрела на два сообщения.

«Мне нужна твоя помощь, моя леди», — от Нуара.

«Я в полной дыре, не знаю, что делать. Приезжай, пожалуйста», — от Альи.

      Маринетт размышляла, переваривая новый поток мыслей, что вязкой кашицей расползался внутри. Двое близких друзей нуждались в ее помощи в одно мгновение, но помочь она могла лишь одному. И ей предстояло сделать выбор, тяжелый, болезненный. Как вообще можно выбирать между ними?       Нуар часто помогал ей, спасал ее, принимая удар на себя (это могло закончиться плохо — латексный костюм не спасал от нацеленных пуль, мечей и, собственно говоря, самой смерти), мчался к ней по первому зову. Он был верным, преданным, любящим. А еще иногда заходил к ней, Маринетт, на чай. Правда, это было всего пару раз. Для ЛедиБаг он готов вершить великие дела (чрезмерно геройствовать, бросаясь вперед — грудью под пули), но и Маринетт не была для него пустым звуком. Они, кажется, стали друзьями…       Но Алья — ее лучшая подруга, названная сестра временем, не кровью. Она давала верные советы ни раз, прикрывала ее спину, поддерживала тогда, когда весь мир (кроме верного кота с зелеными глазами-бусинами) готов был отторгнуть ее. Знала ее секрет, скрытый под семью печатями ото всего мира., доступный, открытый лишь ей. Ей было известно все о Маринетт — от любимого десерта до парня, покорившего ее сердце. Это несомненно внесло свою лепту.       Выбор сделан. Но внутри что-то неприятно сжималось, разрываясь на части. Она продолжала метаться меж двумя вариантами, подобно обезьяне, перескакивающий с ветки на ветку в поисках наилучших фруктовых плодов. Только вот какой в ее случае будет слаще? Алья или Нуар? Она же приняла решение, так почему сомневается?       Маринетт испустила тяжелый вздох, быстро настрочила два сообщения и отправила. Но легче не стало, наоборот, казалось, что в области грудной клетки завалялись громадные булыжники, отделившиеся от скал. Это чувство возникло лишь потому, что девушка не знала правильное ли решение приняла. Однако никто не скажет, верно ты поступил или нет, пока не столкнешься с последствиями.

«Уже выезжаю», — для Альи.

«Прости, но сейчас я не могу…», — для Нуара.

      «Так и должно быть», — набатом пробивалась единственная мысль в черепной коробке, когда Маринетт суетливо складывала в поясную сумку карманные деньги вместе с мобильным и связкой ключей.       «Так и должно быть», — фраза, наполненная на одну половину уверенностью, на другую — сомнениями. Столько противоречий в паре связанных слов. Для Маринетт (или все-таки Баг?) это обыденность, ибо ведение двойной жизни обрекает все на первостепенное деление на два.       «Так и должно быть», — повторяла девушка из раза в раз: шагая отмеренное количество шагов от пекарни до близлежащей остановке, наблюдая за медленно стекающими по стеклянной поверхности дождевыми каплями, поднимаясь на верхний этаж.       «Так и должно быть», — не забывала повторять девушка, проходя в уютную квартиру, покинутую ею несколькими часами раннее. Верно же?       Помещение окутывала звенящая тишина, нарушаемая лишь шорохами, исходящими из коридора. Нахмурившись, Маринетт прошла в комнату и лицезрела следующую картину: на диване, укутавшись в теплый клетчатый плед, сидела Алья и… плакала?.       Взгляд зеленых глаз был сосредоточен, казалось бы, ни на чем, словно потерял всякие ориентиры. Девушка витала в своих мыслях, можно было бы подумать, что она находилась в состоянии гипноза, если бы ее губы не подрагивали мелко, и веки не опускались-поднимались периодически, смаргивая непрошеные слезы. — Алья, что произошло? — наконец произнесла девушка, приближаясь к дивану медленно, неторопливо, будто в замедленной съемке. — Я… я… — рыжеволосая попыталась произнести слова, но они были приглушены новой волной рыданий.       Опустив голову, она закрыла ладонью приоткрывшийся рот. Рыжие волосы упали на её лоб, и она, вздрогнув всем телом, рвано втянула ртом воздух. По покрасневшей щеке покатилась очередная слеза, тут же впитываясь в кожу, но оставляя за собой блестящий след. Губы растянулись, послышался приглушённый всхлип. Вновь.       Алья более не пыталась успокоиться, полностью отдалась нахлынувшим эмоциям, тихо плача и прикрывая лицо ладонями. Белки глаз неумолимо краснели, морщился лоб. Маринетт крепко сжимала ее ладонь в своей, говорила успокаивающие слова ласковым тоном, в после молчала.       Прошло время, бежавшие ручьем слезы высохли, а девушка устало откинулась на спинку дивана, тяжело вздохнула и прикрыла глаза. На правой щеке еще виднелся блестящий след, служащий напоминанием того, что она плакала. Тонкие руки аккуратно подтянули соскользнувший с плеч клетчатый плед и безвольно опустились на колени. Она окончательно успокоилась. — Что все-таки произошло? — осторожно спросила Маринетт, зацепившись пронзительным взглядом васильковых глаз за подругу. — Я… все пошло не так… — вышло слишком огорченно, жалостливо, понуро. — Нино, мы с ним поссорились… — слезы белым бисером вновь заблестели на темных ресницах. — А еще… еще Ледиблог взломали… Все, над чем я работала, обратилось в прах, — губы девушки вновь задрожали. — Все наладится, я уверена, — ободряющим тоном произнесла Маринетт, заключая подругу в крепкие объятия. — Вы с Нино частенько ссоритесь, поэтому, уверена на сто процентов, вы скоро помиритесь. А что касается Ледиблога, то… Марк скорее всего разрешит эту проблему! — На словах звучит просто и легко, но в жизни… — Алья огорченно отстранилась от подруги. — Думаю, ничего не выйдет. — Так, угрюмый гном, что ты сделал с той солнечной девочкой? — шутливо произнесла азиатка, и девушки впервые за последний час залились громким смехом. — Ладно, я больше не буду плакать. Обещаю.       Девушки продолжили разговор, переместившись на кухню. Солнечный свет проникал в помещение, позолоченными лучами касаясь кухонного гарнитура, заполненной чаем фарфоровой чашки, молочной кожи девушки, плескаясь солнечными зайчиками на поверхности позолоченной ложки. Кубики сахара медленно растворялись, таяли, оседая белым песком на дне чашки.       Навалившиеся на Алью проблемы постепенно решались, шаг за шагом, но не без помощи Маринетт, которая с сомнением смотрела на собственное отражение на чайной глади. Что произошло у Нуара, в порядке ли он сейчас? Девушка не хотела томить себя вопросами, на которых нет ответа, поэтому написала короткое сообщение на своем йо-йо.

«Ты в порядке?»

      Ответа не последовало ни через час, ни через два, ни через шесть. Может быть, он затаил на нее обиду? Жаль, что Маринетт не знала истинной причины его поведения.       Был ли ее выбор правильным? Вопрос без ответа.