Он мог попробовать звезды на вкус

Жан проснулся от солнечного света, режущего его глаза. Зажмурив их еще на мгновение, он наконец открыл их. Сонливость пыталась заставить его сдаться, поддаться соблазну еще ненадолго. Вместо этого он потянулся, заставляя себя проснуться. Его рука коснулась подушки рядом с ним. Она была еще теплой. Жан повернулся и увидел, что правая сторона кровати пуста. Угол одеяла был слегка отогнут. Наконец, он решил сесть, проведя рукой по своим темным кудрям. Потребовалось время и усилия, но, в конце концов, ему удалось встать с постели. Он увидел на ночном столике чашку черного чая и сделал глоток, прежде чем поднять с пола первую попавшуюся рубашку своего размера. Он всовывал руки в рукава, перекладывая чашку чая из одной ладони в другую. Войдя в гостиную, он на мгновение ослеп от яркого солнечного света. Жан поднял руку, чтобы заслониться от него, веки снова затрепетали, прежде чем он сосредоточился на фигуре, устроившейся на диване. Он был в очках, с кружкой слишком сладкого кофе в одной руке и потрепанной книгой в другой. Страницы были сложены, натягивая и без того хрупкий переплет. Жан тихонько цокнул языком и направился к дивану. Он наклонился и поцеловал свою любимую цель: родинку слева на щеке. — Доброе утро, — прошептал Жан. — Доброе утро, — ответил Джереми, дочитав еще одну страницу и положив книгу на кофейный столик. — Который час? — Спросил Жан, которому на самом деле было плевать, но он все равно хотел пройти через эту рутину. Это была их обычная рутина — болтать по утрам, просто чтобы услышать голоса друг друга. — Почти одиннадцать, — ответил Нокс, слегка улыбаясь и делая быстрый глоток кофе. — Почему ты позволил мне спать так поздно? — Я проснулся всего полчаса назад, и, кроме того, ты выглядел умиротворенным, — Джереми прижимал кружку к груди, позволяя пару затуманивать его очки в тонкой оправе. — Вчера вечером ты опять забыл задернуть шторы, — сказал Жан, забирая кружку из рук Джереми и осторожно ставя ее рядом со своей. Он повернулся к покрасневшему парню, очки которого запотели еще сильнее. — Извини, это тебя разбудило? — Все в порядке, я не против, — Моро коснулся губами уголка челюсти Джереми, прежде чем продолжить, — хотя было бы неплохо поваляться в обнимку в постели. — Э-это так? — Джереми запнулся, когда Жан поцеловал его в шею. — М-м-м, — пробормотал Жан, уткнувшись в плечо Джереми и оттягивая ворот его рубашки, чтобы обнажить кожу. Нокс чуть ли не подпрыгнул от его прикосновения. Это было то, что Жан любил больше всего после всех этих лет с Джереми: независимо от того, сколько раз он целовал его, Нокс все равно будет реагировать, как будто это был их первый поцелуй. Как будто они все еще студенты университета, застенчивые и неуверенные в том, что делать. Как будто они были под покрывалом звезд в пустом поле. Нокс пришел в себя, слегка отстраняясь от Жана и принявшись за его руки. — Ну-у-у, — протянул он, задерживая язык на букве «у» и целуя запястье Моро. Он позволил губам останавливаться на каждой из его татуировок, беззвучно произнося слово на запястье, обводя розовый хвост лисы на сгибе локтя. Жан сделал татуировку в виде лисы летом перед последним годом учебы в университете — постоянное напоминание о своем ангеле-хранителе. Это был минимализм, чистые линии, плавно перетекающие друг в друга. Это была одна из немногих татуировок, которые были у Жана, бледно-розового оттенка на хвосте лисы, чтобы соответствовать волосам Рене в то время. Когда Моро впервые прислал ей фотографии, она была потрясена, сказав, что это большая честь для нее. Он улыбнулся при воспоминании, напомнив себе написать ей позже. Вместо этого он решил сосредоточиться на Джереми. Джереми, все еще целовавший его руку, едва сдерживающий улыбку. Джереми, который стал постоянным в жизни Жана с момента его прибытия в университет все эти годы тому назад. Даже после того, как Нокс выпустился, они все еще умудрялись видеться, постоянно держа друг друга в курсе своей жизни, стараясь найти время, чтобы увидеть друг друга, чтобы убедить друг друга, что да, я здесь, да, хотя я далеко, я все еще думаю о тебе. Я всегда с тобой. Это было трудно, но это была кривая обучения для них обоих и их отношения только укрепились из-за этого расстояния. — Ты все еще хочешь? — Хм? — Жан вопросительно заглянул в его глаза. Темно-синие, как всегда, слегка увеличенные очками. — Обниматься в постели? — Уточнил Джереми, нагло улыбаясь от уха до уха. — Ну, — Жан постарался изобразить на лице задумчивость, прежде чем рухнуть рядом с Ноксом на диван. — Мы могли бы остаться здесь. — Могли бы, — согласился Джереми. Его улыбка не дрогнула, когда он мягко толкнул Жана вниз, пока они не легли горизонтально на диван. Жан обхватил Джереми руками, притягивая его ближе. Жар поднялся к его животу там, где их рубашки задрались, и кожа соприкоснулась с кожей. Это опьяняло. Джереми поцеловал Жана в веки. Сначала одну, потом вторую, прежде чем медленно спуститься к губам Моро. Его очки впились в щеку Жана, поэтому, протянув руку, он осторожно снял их, отцепил дужки от ушей Джереми и положил на кофейный столик. Они сидели рядом с забытыми кружками чая и кофе. — Прости, — прошептал Джереми, уткнувшись в шею Жана. — Все в порядке, — ответил Моро, запустив пальцы под рубашку Нокса. Они оставались так некоторое время, просто лениво целуясь, пока солнце не добралось до них. Повернувшись так, чтобы теперь они лежали на боку, Жан обнял Джереми. Они лежали лицом друг к другу, прижавшись друг к другу, чтобы не упасть с дивана. Жан чувствовал запах кофе в дыхании Джереми, и ему это нравилось. — Спасибо, — прошептал Жан. — За что? — Спросил Джереми, подавляя зевок тыльной стороной ладони. Его нос сморщился, когда он сделал это, морщины медленно врезались в его лоб. В итоге, с течением времени они будут постоянными. Линии улыбок, которые сияли сотни тысяч раз прежде, будут выгравированы по обе стороны рта Джереми, морщинки, ведущие вниз от его глаз, как корни дерева, украшающие его виски. Сейчас нет, но когда-нибудь. И Жан не мог не улыбнуться при мысли, что он проживет достаточно долго. Он имел в виду их квартиру, он имел в виду последние несколько лет, которые они провели вместе, иногда ссорясь, а иногда просто наслаждаясь тихим комфортом друг друга. Он говорил спасибо парню, который много лет назад сидел с Жаном на грязном старом диване после просмотра фильма, разговаривая с ним. Он говорил спасибо парню, который не винил его за то, что он ударил его посреди ночи, а предпочел держаться за челюсть, чтобы сдержать боль и утешать его ночью. Он благодарил человека, лежащего перед ним, человека, которого он любил и о котором заботился, и который любил и заботился о нем. — За тебя. Джереми улыбнулся своей редкой улыбкой, от которой у Жана все еще учащенно бился пульс. — Тогда и тебе спасибо, — прошептал Джереми, уткнувшись лицом в грудь Жана и прижав ухо к его груди. Вероятно, он прислушивался к сердцебиению Моро. Он часто делал это, когда они обнимались или лежали в постели после долгого дня или матча. Это успокаивало его, и успокаивало Жана, знание, что есть кто-то, кто-то, кто понимает, что кошмары все еще приходят и что он все еще может представить тройку там, где сейчас была королевская лилия. Он успокоился, зная, что Джереми готов попытаться понять, даже если никто никогда не сможет. — За что? — Спросил Моро, притягивая Джереми еще ближе. — За это, за нас, — пробормотал Джереми, его дыхание выровнялось, и сон снова овладел им. Жан позволил ему заснуть прямо здесь, на краю дивана в их квартире, прижавшись к его груди и в безопасности его рук. Джереми был в безопасности. Они оба были. Пока они были готовы работать вместе над этим, над ними, Жан знал, что всегда может рассчитывать на Джереми. И он знал, что Джереми тоже может рассчитывать на Жана. Когда Моро заснул, на его губах появилась мягкая улыбка.