Перламутровый мальчик

      За бортом продолжало пылать море. По прежнему не унимались волны, что без устали обмывали щепки, наровясь занести в свою гладь пару заноз, небо почернело и покрылось буграми, точно спелая смородина, начиная рыдать навзрыд тяжелыми мазутными каплями. И тишина этого когда—то шумного корабля на фоне не стихающей, вечно капризной воды, казалась поистине гротескно—зловещей. У Юнги, от леденящего душу взгляда отца, внутри чистая молния, что режет пополам, пылкий гром в сердце, что кричит отчаянно и в костях железной стружкой хаос.       — Привязать к столбу, — он вздергивает подбородок, смотря за горизонт, совсем не видя, что под носом у него осколки целой вселенной, оседающие пеплом прямо с перегорающей, как спичка от всего человеческого, сына.       — Капитан, — начинает боцман, но затыкается, стоит кончику острого отцовского клинка оказаться у кадыка. Мужчина притих, боясь сглотнуть, вдохнуть глубже положеного, ведь верный меч старого капитана, на котором сейчас звонко кружили вальс крупные капли, отбивая предсмертный ритм, грозился распороть горло, выпустить весь дух. Боцман этого не хотел, поэтому терпел, пока оскамина лениво ложилась дымкой на языке.       — Пусть морской дьявол знает, что если, я не пожалею спину собственного сына, то и его отродью пощады можно не ждать. А теперь живо привязать его и приготовить плеть. Пусть он видит, что во мне нет ни капли сострадания.       Себя схватить Мин не позволяет, сам идет к мачте корабля, садится на колени, разводя руки в стороны. Он даже позволяет разорвать прилипшую к спине от дождя рубашку, оголяя девственно—чистую и светлую кожу, словно пенка парного молока, от которой по весне пахнет сладким нектаром, а остальное время веет ночным бризом с примесью созвездий, что цветут в море драгоценными камнями.       Первый удар плетью, что рассекает до крови и Чимину хочется кричать вместо Юнги, а пират, зная, как его отец любит крики мучеников — молчит, смотря пристально на русала, чье сердце ошметками перед носом.       Удары тяжелеют, кровь соленым запахом въедается в доски и истерику уже не скрыть, но смехом вряд ли скроешь дикую боль.       А ведь миновское детское, чистое, как рубин сердце помнит истории людей из узких улиц о кучерявых волнах, что послушно рассыпались перед острым носом корабля самого опасного пирата содовой пеной и мелкими, игривыми брызгами, что щекотали ракушки, прилипшие на деревянное дно отцовской горячо любимой Анны. Его брала никому ненужная гордость, которая сломила его, перемолов весь хребет, на котором весело кучковались грешки отца, в порошок.       Третий, четвертый, двенадцатый, а отец все не останавливается, наплевав на миновское бессознательное состояние, кровь, что заполонила каждую щель, игнорируя ледяной язык высоких волн, что пытались свести алые пятна с дерева и на крики команды, пока их всех грохотом не перекричал один.       — Ты ведь убьешь его, — срывается Чимин, подгибая под себя хвост, — он ведь твой сын, — чуть тише добавляет он.       Капитан лишь скалится, откидывает плетку в сторону, что вдоволь упилась крови на столетия вперед и подходит к русалу, скоро останавливаясь совсем рядом. Тяжелая подошва сапога ложится на хвост у основания, где прежде гостил гарпун, сдавливая настолько сильно, что все присутствующие слышат скрежет зубов, но ни грамма писка.       Капитан нарочито медленно, все еще держа в тисках рыбий хвост, поворачивается к Юнги, театрально огорчается от миновского проступка, цокает и смотрит на русала через плечо, снимая шляпу, — прилипший к кораллам морской червь мне сын, а не это. Мое почтение и приятной ночи, если доживешь.       И русал в этот момент кажется божьим творением, не таким уж и страшным, как в легендах и на рисунках на высохшем пергаменте старого моряка. Сразу в памяти тот день всплывает, когда Мина на дно тянуло из—за неосторожности бортовой крысы. В той самой тьме глубины, позволил себе зарасти и больше никогда не желать видеть палящее солнце. Мрак побудил его стать монстром, изощренно подпортить внешний облик. Превратил себя в уродливое подобие русалки. Стал бледным трупом с обшарпанным хвостом. Чешуя постепенно бы опадала, кровоточила и сияющая плоть, была бы покрыта язвами. Впалые глазницы, кривоватый ряд игл вместо зубов, острых, как бритва. Но все не так, потому что русалки не такие. Не может бледный труп, о котором фантазировал каждую ночь, краснеть как спелая клубника и подрагивать в смущение ресницами, словно самым тонким и самым дорогим веером из кружева.       Юнги падает смертным грузом на жесткий пол, занося голодные заносы в щеку, но ему все равно. Сгибается пополам, позволяя южному ветру и штормовым волнам ласкать спину, надеясь, что однажды эта ночь все же закончится, и он не вспомнит, как ее пережил. Забудет все, пожалуй останется лишь легкая оскомина того чувства, что он другой. Юнги никогда не станет прежним, потому что в этом и был весь смысл черничной ночи.       Он, простуженный чувствами и морально убитый родным отцом, позволяет поднять свое продрогшее тело и уволочь в каюту, по пути отворачивая голову от отца. Но что бы он не делал, не в глаза, так в спину приходил этот холодный, полный обледенелого металла взгляд. И что бы он не делал, за ним по пятам этот лишенный всяких эмоций, сухой, как цветы в гербарии старой полыни голос отца. Он позволяет уложить, накрыть одеялом и пожалуй заживо похоронить, вот только последнее не осуществляется, о чем жалеет больше всего.       По долгу слушает хриплые приказы отца на палубе, который грозится натравить акул на команду, если она не справится с кораблем во время маленького шторма, рассматривает миниатюрный пучок света, что исходит из лампы и, перед тем как окончательно провалится в сон, надеется понапрасну, чтобы отец потерял сон до самой смерти, но прекрасно знает, что тот будет спать сладко, как младенец, ведь крепче всегда спит не тот, у кого по небесному чистая совесть, а тот, у кого она просто отсутствует.