Перламутровый мальчик

      По утру море бесится, лижет горбатыми волнами и на вой заходит, как старенький, озябший дьявол, но картину не портит. По утру волны в тусклом свете хмурых туч, все такие же синие, словно плотное покрывало лобелии, прозрачные как стекло и свежестью веют морозной, навязывают желание окунутся в этот январь сырых принципов пиратской жизни с головой.       Картину спасает Чимин, пускай и с осунувшимся лицом, глазами, в которых боль на грани сумасшествия так же яростно, как волны о нос корабля, у которого хвост с выдернутыми чешуйками, с незаживающей раной от гарпуна и запекшейся ржавой кровью, что тонкой пленкой, которую не смыть. Картину спасает — ситуацию нет, потому что от одного только взгляда на это, желудок в тугой узел. Юнги впервые чувствует какого это, когда внутренности змеями страха стягивает на манеру колючей проволоки и взрывается смачно, как жвачка с тошнотворным запахом гнили.       Мину больно где—то внутри и он признает это, когда на седьмой день чиминовского плена, под сердцем колит иглами самоуничтожения, что даже сквозь толщу сердечного льда, по самому сокровенному.       Чимин аномально прекрасен, хотя бы потому что, человеческого в нем больше, чем у всех на борту вместе взятых. По миновским подсчетам, у самой обычной блохи этого человеческого больше. У Юнги же дефицит, на той долине нарциссов, что цвели глубоко внутри, все выцвело давно, потому, что Чимину это не нравилось. Не нравилось, что за столь красивой оболочкой, целое поле обманчивых надежд, желаний, эгоизма, не нравилось, вот и поджег. Мин благодарен, пускай и неприятно малость, что осадок свинцово—пепельный на голой, рыхлой земле. Благодарен, но маску выкованную веками выдержки не снимает.       Чимин не такой, одинокая звезда неправильного созвездия. Он уникален и это знал сам Дьявол, что бережно хранил столь невинное сердце в своих объятьях на дне океана. Тритон был тем самым хранителем загубленных ромом, лихорадкой, пиратским клинком душ, которых тянули камнем правосудия на дно, был тем самым Дьяволом только для людей, не для русала и других морских обитателей. Для них он слыл мудрым правителем, для детей своих — любящим отцом, который знал, что его единственный сын будет той самой жемчужиной, которой обычные принцессы спешат украсить свою тиару, в то время как Чимин украсил собой сердце старого русала. Он знал, его коралловый дворец с высокими стрельчатыми окнами из чистейшего золота и колоннами с завитыми крышами из раковин, однажды унаследует именно он.       Даже его мать, Афина, что гордо носила на хвосте десяток устриц, любила его чуть больше за чистое сердце, за улыбку, способную осветить самое мрачное ущелье. За ту доброту и искренность, которую перенял от нее.       Тритон и Афина так сильно любили своих детей, так дорожили ими, что познав всю жестокость верхнего мира на себе, потеряв самую старшую из дочерей, наложили запрет. Но мальчишку переклинило, как никого тянуло на поверхность и это желание, что поселилось навязчивым червем, заставляло его терпеливо сидеть у окна по ночам и мечтать, что однажды, в шторм, он поплывет к тучам, к грозе и сильному ветру. Он услышит треск сломанной мачты, увидит алые кляксы в темном море, что тонкой струей вытекают по полотну из трупов моряков.       Все, что он в конечном итоге увидел в ту ночь, так это грозные лица грязных моряков, жгучие, зубастые веревки, что впились в запястья и миновское лицо, столь прекрасное для юного пирата, пускай и не выражающее никаких эмоций. Только позже он понял, что красота не залог доброты и чистого сердца, скорее в пиратском мире все наоборот, да и сердце у Юнги, как обугленный кусок мясо, который никто и никогда даже пальцем не тронет.       А еще осознание, что подвел отца, что не расскажет своей младшей и горячо любой сестре Мерелин о тайном путешествие, в котором коктейль из чистого сумбура и криков отчаянных моряков. В котором пожар корабля, потому что молния ударила, украденные сокровища, оседающие на дно океана. В котором все было потрясающе и даже не привычно миновать не тонкую грань свежего, ночного воздуха и легкого покрывало убаюканной воды, а адскую границу бушующего моря и оков запрета, нарушив которые, он навлек гнев отца на все живое.       — Принесите ему рыбы, — вдруг резко отзывается Юнги, убирая прилипшие от дождя волосы, словно смоляные щупальца кальмара. Поджимает губы, подвязывая бандану покрепче, позже опираясь руками на борт корабля, смотря куда—то вдаль, за горизонт, только не на русала, — сырую.       — Капитан запретил, — лепечет боцман, заставляя вспомнить громкие угрозы отца и те ночи, когда нарушал табу. Когда из уст парнишки слетело слишком сладкое "Чимин", когда рассказывал о том, что хочет лежать на песчаной отмели, нежиться в объятьях сутулого месяца. Смотреть на закат, что пылает, как расплавленное золото и облака персикового оттенка, точно длинная прозрачная вуаль. Когда сидел близко—близко, когда пальцами губ его касался вытирая остатки вечерней трапезы, хотя в пиратской натуре, функций нежности не предусмотрено.       — Не лги мне. Отец такого приказа не отдавал, — разворачивает корпус, всматриваясь в лицо боцмана, — пару дней назад, он лично пообещал тринадцать ударов плетью тому, кто будет баловать. Дать пленнику еду, не означает баловать, поэтому если не хочешь отправится на корм рыбам, живо принеси ему еду.       — Нет. Капитан приказа не давал.       — Трусливая крыса, греметь тебе вечно якорями на дне морском, слово даю, — хмурит брови, цокает и идеь сам, не взирая на запреты. Если честно, глубоко внутри теплилось ложное, но такое еле теплое "не накажет". Юнги ведь его кровь и плоть, наследник всего пиратского легиона и главная жемчужина — его горячо любимого корабля, который носит статус глубоко обожаемой, всеми желанной, единственной жены.       Закидывает в маленькую бочку пару рыбешек и выходит наверх, встречаясь лицом к лицу с непогодой: острыми слезами чугунных туч, колючим ветром и взглядом миндальных, отцовских глаз, что наливаются терпким янтарем из чистого гнева.       — Я смотрю тут бунт на корабле? — сипло отзывается он, делая шаг навстречу, — как прикажете этим бесхребетным моллюскам исполнять мои приказы, даже если сыг родной не слушает? — впервые сердце от липкого страха гербарием осыпается, потому что знает, кнут по мокрой спине скользит ровно, оставляя рубцы и сломанную психику.