Герои, злодеи

Сумерки подкрались незаметно; оттого ли, что на дворе стояла поздняя осень, размывая границы утра и вечера, или, может, дело было в этом парне, Тамаки, в присутствии которого время словно искажалось, ускоряясь в несколько раз. Что-то подобное она испытывала лишь, когда, вдруг растворившись меж строк и страниц, в очередной раз взахлеб читала Мураками, даже не обращая внимания на то, что проезжает свою станцию. Амаджики никогда не был для нее загадкой, и необыкновенная способность парня «сжимать» часы и дни, в отличие от того же писателя, никак не укладывалась у нее голове. Погода, лихорадочная и непредсказуемая — под стать времени года, не поддавалась никаким предсказаниям, и на ее фоне прогноз казался не чем иным, как результатом гадания на кофейной гуще. И, если буквально час назад еще лениво пригревало солнце, и кто-то, быть может, обольстившись давно забытым теплом и окунувшись в воспоминания о лете, даже запамятовал о суровости приближающегося времени года, то поднявшийся теперь ветер и затянувшееся бесчисленными тучами небо не оставляли надежды на тайные рандеву под звуки опавшей листвы, шуршащей под подошвами, сегодняшним вечером. Они шли не спеша, говорили редко, вполголоса. Бросив мимолетный взгляд на этих двоих, вряд ли кто-то сказал бы наверняка: идут это друзья, или они просто поравнявшиеся друг с другом прохожие. Неестественную для этого времени суток тишину нарушали лишь шелестящие от каждого порыва ветра полные продуктов пакеты, ручки которых отчего-то нервно сжимал темноволосый. Ему никогда не нравилась такая погода, и, будь его воля, он бы вряд ли стал сегодня покидать теплую комнату уютного общежития. Но, зазвонил телефон, на экране высветилось заветное «Ка-чан», и в трубке, всего в паре миллиметрах от его уха, раздалось привычное, но каждый раз пробивающее до дрожи «Амаджи-кун…», надламывая своим равнодушным тоном его волю. Тамаки едва ли бывал хоть малость разговорчивым и редко позволял себе смотреть людям в глаза, но с ней отчего-то чувствовал себя каким-то свободным и особенно интересным, даже если и молчал все время. Даже сейчас, после ее короткого «как прошел экзамен?», он ответил что-то неопределенное и больше не проронил ни слова, и этот факт, казалось, не вызывал у нее ни капли беспокойства. «Прогуляемся?» Она шла рядом и едва ли доставала Амаджики до плеча; на ее спокойном, не одаренным выдающимися чертами, но по-своему очаровательном лице застыла грустная полуулыбка, от которой почему-то исходило особенное расположение. Будто бы заметив что-то необычное, она перевела внимательный взгляд на сгорбившийся силуэт парня и с каким-то напускным раздражением изучающе начала его разглядывать. Наконец придя к тому, что ее собеседник, уже даже не скрывая этого, вовсе перестал обращать на изредка роняемые девушкой реплики хоть какое-нибудь внимание, брюнетка непринужденно перевела взгляд на мрачное, внушающее угрозу небо, глубоко вдыхая колючий воздух. С каждым новым порывом ветра шелестели полные пакеты, тяжесть которых Тамаки, глубоко погруженный в свои мысли, не замечал, как не замечал и нарастающее напряжение, вдруг окружившее их и предвещавшее не только испорченную погоду, но и, вероятно, чьи-то расстроенные планы. — Дождь… — не меняясь в лице, проговорила вдруг темноволосая, наблюдая, как по его острой, до того бледной, что та казалась фарфоровой, щеке отрезок за отрезком рисовала красивые мужские черты крупная капля. Она заглянула в его желавшие участия глаза, вдруг замедлилась, словно смутившись от такой смены его настроения, но быстро отвела взгляд, снова набирая скорость. — Зайдем ко мне, — закончила она так же коротко и отстраненно, будто бы говорила это сама себе. И, будто бы сам Пожиратель Солнца не был против того, что своим безучастным голосом кареглазая привычно усыпляет его бдительность, Тамаки не нашел лучшего ответа, чем простое: «угу». Ливень не закончился, даже после того, как они полностью разобрали пакеты, и самый хмурый взгляд Тамаки, которым он сквозь прозрачное стекло пытался испепелить дождь или хотя бы всего-навсего заставить его прекратить лить, ничего не мог поделать с испортившейся погодой. — Останься на ужин, — стараясь не выдавать своего негодования, предложила кареглазая. Она вдруг вспомнила, что с самого утра съела лишь половину холодного омлета — в желудке неприятно засосало. Брюнет лишь согласно кивнул на ее слова, не найдя, что сказать в ответ, или просто-напросто не желая прерывать свое занятие. Однако спустя какое-то время, парню все же пришлось бросить это бессмысленное времяпровождение, когда подруга попросила у Амаджики помощи. Брюнет молча прошел на кухню и, будто бы воодушевившись, с интересом наблюдал, как она надела фартук, а второй протянула Тамаки, отмечая про себя, что он сегодня чересчур неразговорчив. Сильный контраст их характеров часто нагонял на нее непонятную тоску, заставляя задавать себе один и тот же вопрос: а не было ли их с Тамаки знакомство чьей-то злой шуткой? Воплощая в себе самые светлые качества: скромность, преданность, эмпатию, — в глазах очередного слишком впечатлительного обывателя Амаджики становился, если не святым, то по крайнем мере тем самым, настоящим Героем. Она и сама считала его одним из лучших представителей этого ремесла, только, по ее мнению, брюнету часто не доставало твердости характера. Узнавая об этой его слабости, Тамаки часто бессовестно пользовались, оставляя на тонкой оболочке его души сколы и трещины. И это не могло ее не беспокоить. — Ой, прости, я не… — послышался его растерянно-виноватый голос. — Я… я бесполезен… Застыв в дверях, брюнетка молча наблюдала за тем, как Тамаки суетливо собирал разбросанные по полу куски картофеля в широкую ладонь, полушепотом проклиная свою неосторожность. Что-то больно кольнуло в груди, когда почти все, что парень успел набрать в свои ладони, посыпалось, скользя между длинными пальцами, опять на пол. Он тяжело выдохнул, стыдливо отводя глаза от беспорядка, который ненароком развел, торопливо поднялся с колен и направился в сторону стены. «Никто на самом деле не знает его настоящего,» — так ей раньше казалось. За его неловким молчанием Каору всегда чувствовала желание развеять недосказанность, только ему редко хватало решительности даже на простое «привет». И почему у него никогда не получалось говорить со всеми так же беззаботно, как он делал это с ней наедине? Окружающие смотрели на него искоса, считали странным, не таким, как они, да только это они были одинаково несправедливыми, часто слишком заносчивыми и не способными принять флегматичную самодостаточность Тамаки. — Тебе не обязательно это делать, Амаджи-кун… — стараясь задушить в себе вспышку раздражения, с негодованием произнесла брюнетка, вовремя подставляя свою ладонь под лоб Тамаки, когда парень попытался уткнуться им в стену. Он медленно развернул голову, встречаясь с ее острым, будто бы пытающимся пробурить в его щеке отверстие взглядом, и тут же, будто бы не расслышав ее слова, промычал еле внятное: — Что..? В какой-то момент своей жизни Каору вдруг поняла, что картина того, как один из лучших учеников академии UA пытается размозжить своё красивое лицо о твердую поверхность, перестала удивлять ее, словно это было такой же неизбежной закономерностью, как рассвет или наступление холодов. Попытки выбить из парня привычку наказывать себя приносили лишь временный эффект до следующей неловкости Амаджики, который в свою очередь всю свою жизнь считал одной большой неловкостью, не выдерживая продолжительного нахождения в компаниях, превышающих в совокупном количестве трёх человек, и теряя последние крупицы уверенности при виде камер. И эта крайняя форма социофобии Амаджики, с одной стороны, казалась кареглазой просто невыносимой, чаще всего вызывая у нее приступы неконтролируемой агрессии. С другой стороны, впадая в такое депрессивно-меланхоличное состояние, Тамаки давал ей новый повод для жалости. Ей ничего не оставалось, кроме как ругать себя за то, что она так легко сдается под грустным взглядом Пожирателя Солнца, и одновременно гладить его мягкие волосы, мысленно считая, сколько на этот раз секунд ему понадобится на то, чтобы успокоиться. Такое чувство амбивалентности развивало в ней жуткий комплекс вины, будто, упиваясь ощущением своей нужности, она была ответственна за прогрессирующую у Тамаки антропофобию. Девушка удрученно вздохнула, кладя вторую ладонь на плечо брюнета, заставляя того затаить дыхание. — Самобичевание, — с расстановкой, будто бы пытаясь донести всю важность этого слова, проговорила Каору. Не дожидаясь ответа или какой-либо реакции со стороны темноволосого, она, приподнявшись на носочках, чтобы поравняться с Тамаки, аккуратно, будто бы боясь спугнуть его, приблизилась к лицу парня, легко касаясь кончиком носа его уха. — Ка…ору! — не выдерживая такого испытания, парень в ту же секунду отпрянул от нее, схватившись за пульсирующее ухо, развернулся спиной к стене и скатился по ней вниз. — Ох… Спустя мгновение выражение на его лице заметно поменялось, стало спокойнее, внезапно накатила усталость, и недавняя неудача, произошедшая на кухне, показалась Тамаки такой глупой мелочью, что даже мысли о ней теперь были абсурдными. Парень вспомнил о том, что плохо спал последнее время, полночи мучаясь от бессонницы, и идея прилечь сейчас отчего-то сделалась единственно верным решением. Он провел ладонью по своим волосам, вплетая пальцы между темными блестящими прядями, которые тут же рассыпались в стороны, оставляя за собой беспорядок. — Могу я…? — она отреагировала, даже не давая ему закончить свой вопрос, будто бы заранее знала, какой расклад ее ждет после применения квирка. — Можешь прилечь в гостиной, — уже переключив свое внимание на разбросанный картофель, бросила она напоследок. Лежа на диване в полумраке гостиной, Тамаки о чем-то непрерывно размышлял и вряд ли до конца осознавал, что то проваливается в сон, то внезапно отчего-то просыпается. Он бы хотел быть сейчас с ней там, на кухне, как обычно послушать, как она размышляет вслух о чем-то совсем неважном. Он было набирался сил, чтобы сделать попытку подняться, но тут же понял, что оторвать свое тело от мягкой кушетки было сейчас чем-то невозможным. Задумчиво глядя сквозь стекло, по которому тонкими ручьями стекала дождевая вода, Каору терпеливо ждала звука поставленного на телефоне будильника — оповещения о том, что пора вынимать из духовки мясо. Ее дом, странно погруженный в безмолвие, будто бы призадумался о чем-то вместе с хозяйкой и почему-то не казался ей привычно холодным. С того момента, когда она последний раз использовала причуду на Тамаки, прошло так много времени, что он успел позабыть это не присущее ему чувство умиротворения — эффект ее квирка. Пытаясь вспомнить прикосновение к его коже, он смог ощутить лишь легкий оттенок едва уловимого трепета, переходящего в дрожь, разливающуюся по телу нарастающими волнами, будто бы это было лишь слабое эхо недавней бури. И почему он забыл каково это? Каору часто задумывалась, что ее причуда была создана специально для этого парня с минимальными навыками социализации, она редко касалась его, оттого ли, что боялась случайно активировать ее, или же просто стараясь избежать всеобщего и его, Тамаки, недопонимания. Погружаясь в его эмоции, она боялась запутаться в собственных чувствах, но еще больше боялась запутать его. Ей казалось, что каждый раз, используя на нем свой квирк, она что-то навсегда меняла в его сознании, что-то надламывала у него внутри. Ей с каждым разом хотелось урвать все больше, побродить по его воспоминаниям, обратить все его внимание на одну себя. Это было слишком эгоистично. Она покачала головой, не пытаясь, впрочем, обмануть свои надежды. Размышляя сейчас о том, что же в итоге вынудило ее снова воспользоваться причудой спустя столько времени, она вдруг вспомнила то его невыносимое выражение лица, которое появлялось, когда Амаджики расстраивался чуть больше обычного. Такое беспощадное выражение, будто бы он пытался им сказать: «лучше бы меня никогда не было». Она закрыла глаза и тут же подумала, что все было бы по-другому, если бы не их знакомство и что лучше бы это ее не было в жизни Тамаки. — Ужин готов, — как-то чересчур оживленно произнесла она, не решившись потрепать его волосы. Подумав, что спросонья парень не расслышал ее, кареглазая потянула брюнета за рукав толстовки, кивая в сторону кухни. Пока они ужинали, Каору вспоминала детство: то каким хилым и беспомощным Тамаки тогда ей казался, что девушка вечно таскалась за ним хвостиком, лишь бы оградить от неприятностей. Теперь она не раз задумывалась о том, что, быть может, уже тогда Тамаки начал чувствовать себя неполноценным, и виной его сложного характера была ее чрезмерная опека. Тогда она и представить себе не могла, что ребёнок с таким трудным мироощущением, как у Тамаки, сможет войти в тройку сильнейших одной из лучших академий Героев. Сама Каору пошла в Кецубуцу, даже не надеясь протий в UA с их вступительным испытанием. Тамаки почти что в первые видел ее такой мрачной, сейчас особенно жалея, что не может читать чужие мысли. Наблюдая за ее рассеянным взглядом, которым Каору глядела будто бы сквозь него, Пожиратель Солнца не мог не обвинить себя в том, что не может заставить ее хотя бы просто улыбнуться. -… я позвонила твоей маме… — он не сразу понял, что она говорит. Отодвинув от себя тарелку, девушка выжидающе глядела на него своими не терпящими возражений глазами дымчато-карминного оттенка, и брюнет заметил вдруг, что она не съела и половины своей порции. Девушка молча встала, подошла к раковине, налила воды в стакан и поставила на стол перед Тамаки. — Она разрешила тебе остаться у нас, — он снова растерялся, воспринимая только конец ее фразы, и наконец сумел заставить себя оторвать взгляд от красивого спокойного лица девушки. — Ты… что сделала?! — парень подавился пережеванным картофелем, тут же начиная громко откашливаться. — Можешь остаться у меня с ночевкой, Амаджи-кун, — она ближе пододвинула ему стакан, который темноволосый тут же судорожно поднес к своим губам. — Пожалуйста… — добавила Каору, сверху вниз глядя на то, как нервно дергается кадык Амаджики в такт каждого глотка. — Ты часто оставался у меня, когда мы были младше, — и она легко коснулась его руки, хотя обещала себе больше не использовать на нем причуду сегодня. Наблюдая за такими его неловкими реакциями, за тем, как плохо у него получается прятать своё смущение, за его пристальными взглядами, которыми Тамаки часто одаривал брюнетку, девушка вряд ли могла назвать тот момент, когда попала под его скрытое за комплексами, но такое очевидное обаяние. Амаджики никогда не удавалось выдержать этот ее напористый взгляд, когда она смотрела на него так, будто бы знала то, чего он, Тамаки, никогда в жизни не сможет понять. Аргументом «но мы делали так в детстве» Каору убивала любые его возражения, и он мгновенно терялся, не в силах найти достойного ответа, чем девушка бесстыже пользовалась. Так и не дождавшись другой реакции, кроме озадаченного взгляда синих глаз, брюнетка устало выдохнула и легко тряхнув головой, проговорила: — Прими душ, Амаджи-кун, а я пока постелю тебе. Она насильно вытолкала парня в ванную комнату, резко захлопывая за ним дверь и мысленно ругая себя за непонятно откуда взявшееся раздражение. Прислушавшись и в конце концов уловив раздавшиеся спустя пару минут шаги за дверью ванной комнаты, она облегченно выдохнула и тут же отправилась заниматься спальным местом. Амаджики не сразу понял, что его кожу обжигает почти что ледяной напор, а, заметив, не торопился переключить воду. Ему почему-то показалось, что, остудив свое тело, ему удастся остудить и голову и избавиться от ее безусловного контроля. — Черт… — оскалился Тамаки, не в силах бороться со злобой на самого себя, по спине пробежала волна спазмов, а внизу живота так непривычно заныло… Звук льющейся воды утих и, наконец выйдя из душевой кабинки, Тамаки нашел стопку подготовленной заранее специально для него чистой одежды. — Ох… — вырвалось у него. Парень высунул голову в щель между дверью и косяком, из-за которой повалил пар. — Э… Ка-чан? — уже громче послышался его голос. — Да-а-а-а, — даже не удосужившись подняться с дивана, лениво протянула девушка. — Я положила тебе свежую одежду на машинку. — Тц, — цокнул Тамаки, осознавая, что сейчас ни в жизни не заставит девушку подняться. Он бесшумно юркнул из ванны в коридор. Найдя лежащую на диване брюнетку, которая без интереса глядела на мелькающий экран телевизора, он остановился в дверном проеме гостиной. — Кхм… Дело в том… — пытаясь привлечь внимание кареглазой, начал осторожно брюнет. — Ты не оставила футболку… — Футбол…? — она нехотя подняла голову, и, вдруг запнувшись на середине слова, с ужасом осознала, что никак не может выдавить из себя это злополучное «ку». Прошло где-то с полминуты, прежде чем Амаджики осмелился снова заговорить. Парень сделал неуверенное движение в ее сторону, замечая, как странно девушка дернулась, будто бы чего-то испугавшись. — Ка… — Ты своим прессом хвастаешься или… — не успевая договорить, она как-то неожиданно столкнулась взглядом с полуоткрытыми аквамаринами, не в силах выдавить из себя даже смешок. Резинка придерживала штаны на выпирающей подвздошной кости, вплотную прилегая к коже, которая кое-где еще оставалась влажной. Штаны были ему малы, неудивительно, прошло 4 года с последней его ночевки в доме Каору. Девушка медленно перевела взгляд гиацинтовых глаз на тонкую дорожку темных волос, уходящую от середины живота под ткань штанов, ее взгляд дольше нужного задержался на бугорке, который облегала ткань между его ног, и Каору тут же мысленно в очень грубой форме отругала себя за такую неосторожность. Она и сама бы вряд ли поверила, что Тамаки не заметил ее внезапного замешательства, затянувшееся молчание, невозможность подобрать слова или разбавить атмосферу шуткой, и то, как она вдруг напрочь забыла, как дышать. — Ка-чан… Она вздрогнула. Так ее имя звучит, когда его произносит Тамаки? — Я в душ, — отрезала она поспешно и тут же вскочила с места, оставляя брюнета одного. Быть может, он впервые понял, что это за приятное и опасное чувство — превосходство над ней. Ощущая, как сильно горят его щеки, он вдруг осознал себя полным дураком с дурацкой, расплывшейся на лице улыбкой, за которую ему сразу же стало так по-детски совестно. Тамаки вряд ли удалось бы вспомнить, чтобы он хотя бы раз видел, как Каору плачет; девушка редко выходила из себя, и, если что-то огорчало или, что было крайней редкостью, злило брюнетку, то, напрягая все своё самообладание, она никому не позволяла даже помыслить о том, что умеет беспокоиться. С Тамаки она была сдержанной, едва ли позволяла себе проявлять эмоции и постоянно говорила, что больше всего на свете дорожит их дружбой. Она часто без повода извинялась и, бывало, смотрела на него так пристально, со строгой теплотой, что, каждый раз ловя на себе такой взгляд, Тамаки отчего-то чувствовал себя маленьким ребенком, которого потеряли в супермаркете и наконец вернули почти отчаявшимся родителям. Он вдруг кинулся в угол комнаты, сел на диван, снова поднялся, испытывая вспышку странной эйфории. Что это за взгляд, которым она смотрела минуту назад, словно вовсе не на него. «Раньше она так никогда не смотрела, ” — возбужденно рассуждал парень. Он снова и снова задавал себе один и тот же вопрос, иступлено бродя из угла в угол, пока наконец не нашел ответ в ее внезапном минутном оцепенении. Как бы она ни старалась изображать из себя ледяную королеву, Каору всегда была всего лишь живым человеком. Живым человеком со своими причинами для сожалений. Живым человеком, у которого были свои мечты и надежды. Она тоже, может быть, испытывала это горькое чувство разочарования, когда ее мечта разбивалась, а надежды бесповоротно гасли. Многие по-настоящему страшные вещи пугали ее: смерть, одиночество, потери, непризнание… Столько всего, от чего он должен был ее защитить. Почему он позволил себе быть таким слабаком, быть таким невнимательным, беспечным, таким рассеянным и нечутким? Находясь так близко и так часто слушая ее голос, не распознал в ее речи эти грустные лживые нотки. Не нашел способа рассмотреть в этих пленящих печальных глазах единственно истинное желание — быть собой и быть любимой. Быть любимой им, Тамаки. Первым, что она увидела, когда зашла в ванную комнату, были мокрые следы на коврике перед душевой. Стараясь вернуть потерянное самообладание, Каору поставила ногу на отпечаток, меряясь с ним ступней. Куда длиннее, чем у нее. Кареглазая вздохнула. Казалось, они еще такие маленькие, еще дети, которым просто весело проводить друг с другом время. Когда Тамаки был помладше, он был куда глупее. Манипулировать неуверенным в себе ребенком? Тогда это вряд ли казалось ей неправильным. Он был таким слабым и чересчур задумчивым для ребенка, почему было не подарить ему то, в чем он тогда больше всего нуждался, — дружбу? Впервые заговорив с ним, Каору подумала: «странный». Обратившись к Тамаки во второй — только больше убедилась в чудаковатости парня. В третий раз мальчик заговорил с ней сам. Его голос дрожал, и Амаджики чувствовал, как из-под его ног медленно уходит земля. Тогда Каору подумала, что он, так отважно смотря прямо в ее удивленные глаза, вот-вот разрыдается на месте. И она почему-то испугалась его слез. «Зачем ты таскаешься с ним? Он странный и неразговорчивый!» «Потому что он мой друг. Мой единственный дорогой друг.» — Друг, да? Ей всегда думалось, что Тамаки ни за что не догадается, что она чувствует, когда просто идет рядом. Ей казалось, что он ни за что не поймет, что она теряет любой контроль над своими мыслями, когда он робко улыбается и смеется над очередной сказанной ей глупостью. Он всегда мог положиться на нее, а она оказалась такой слабачкой и сломалась под грузом собственных чувств. Ей вдруг стало так непривычно страшно, невыносимо-невыносимо одиноко и жутко от мысли о том, что она давным-давно влюбилась в Амаджики. Стянув с себя одежду, обогнув взглядом приятную округлую грудь той, что с любопытством глядела на нее из Зазеркалья, Каору вдруг спросила у нее или у самой себя: такое нравится мужчинам? Такая она ему придется по душе? Или он вряд ли когда-то посмотрит на нее так? Находя свой вопрос абсурдным, она медленно залезла под бьющую струю воды, желая ощутить хоть чьи-нибудь объятия. Она возникла внезапно, посреди комнаты в темно-бардовой пижаме и с отчего-то припухшими веками. — Ну, что выбрал? — теребя мокрые волосы полотенцем, обычным голосом протянула Каору и нагло опустилась на диван рядом с молодым человеком. — Угу, — кивнул парень. — Классика, — он вдруг так искренне и непринужденно улыбнулся, что Каору тут же подумала, что это первая его улыбка за этот бесконечный вечер, и что он, Тамаки, кажется, решил пощадить ее и сделался каким-то непривычно чутким и даже ласковым. — И это ты называешь классикой? — с напускным недовольством прорычала брюнетка, впрочем, тайно радуясь такому его выбору. Это кино вряд ли пугало ее больше, чем любой другой фильм. Изжившие себя как жанр, теперешние ужасы вызывали у Каору скорее раздражение, нежели страх. Глупые герои с напрочь искаженной логикой, неоправданные попытки играть на фобиях темноты и безуспешные потуги напугать очередным скримером и нагнетающей атмосферу музыкой — все это уже было, успело порядком надоесть, а главное — уже не работало. Но ее другу, казалось, было плевать на эти ее аргументы. Тамаки ужасно любил, когда темноволосая вдруг пугалась внезапно сменившемуся кадру, и ощущал какое-то непонятное любопытство, когда она в очередной раз морщилась, переводила полный недовольства и негодования взгляд на него и говорила что-то типа: «Тупость… избитая донельзя!». Он по-доброму улыбался в ответ, улавливая в этих ее репликах жалобную просьбу быть сейчас ближе и защитить от этой «избитой тупости». — Тебе холодно? — Каору не сразу поняла, что на протяжении нескольких минут молча пялилась на его лицо. Повисло молчание, и она вдруг подумала, что никогда раньше тишина не вызывала в ней такое смятение. Амаджики как-то неуверенно улыбнулся в ответ на ее замешательство, тут же решительно притягивая кареглазую к себе. — Амаджи-ку… Она поняла, что слышит, как быстро бьется его сердце, и что щекой ощущает жар, исходящий от мужского тела. Они как-то одновременно подумали о том дождливом дне, вспоминая, как в ожидании родителей Тамаки, не обращая внимания на шум телевизора, уснули на диване гостиной. Им было по четыре, и это казалось такой глупостью, которая тогда не стоила ни его, ни ее внимания. — Глупость! — пробубнила она как-то тихо, но даже так Амаджики уловил в ее голосе незнакомую дрожь. И снова молчание. — Ка-чан, все в порядке? Ты, будто не дышишь, — полушепотом произнес брюнет как-то особенно осторожно, сильнее прижимая ее похолодевшие плечи к себе. Брюнетка странно дернулась, осознавая, что на самом деле отчего-то задержала дыхание. Она вдруг подумала, что точно сойдет с ума, если сейчас же не найдет, куда выплеснуть своё смятение. Она выбралась из его объятий, где-то секунд семь, будто бы на что-то решаясь, бегала глазами по полумраку комнаты. Наконец она как-то глупо и натянуто улыбнулась, сделала неуверенное движение головой и быстро накрыла его губы в неуверенном поцелуе, тут же отскакивая, точно обжёгшись. Каору с ужасом смотрела в его глаза, словно там искала спасение. — Аха… я… это… — она положила единственно холодные ладони на горящие щеки. Девушка, будто бы очень хотела что-то сказать, но никак не могла найти правильных слов. — Каору, — Тамаки пододвинулся к ней на руках, перехватил ее ладони, которые успели перенять тепло и положил их себе на лицо. — Ты странно себя ведешь, — слишком спокойно проговорил брюнет, отчего-то вызывая в ней такую ярость, что еще немного, и она бы точно вцепилась ему ногтями в глаза. Она быстрым взглядом скользнула по его груди и напряженным кубикам пресса, вновь чувствуя непонятный прилив теплоты внизу живота. Какая-то мучительная тяжесть вдруг разлилась по всему телу, и Каору поняла, что лучше скажет ему все, что думает сейчас, чем еще хотя бы раз увидит это отвратительно довольное выражение на лице Амаджики. — Кто бы говорил, придурок! — выпалила она вдруг и тут же смутилась от того, как зазвучал ее голос. Она увидела, что Тамаки ничуть не потревожили ее слова, и он, напротив, уже собирался ей что-то ответить, но она жестом перебила его, продолжая так же стремительно. — Мало того, что ты не надел футболку, которую я тебе принесла! Так еще и мелькаешь перед моими глазами этим своим… накачанным… — она больно ткнула ему в живот. — Перекачанным прессом… — казалось, она вот-вот расплачется то ли от стыда, то ли от того, что с силой выдавливала из себя каждое слово. — Так еще и не отталкиваешь меня, когда я делаю с тобой такие… такие вещи… Она прикусила губу и тут же отвернулась от Тамаки, который как-то особенно внимательно теперь всматривался в каждый ее жест и каждое выражение на ее лице. Парень молчал, и Каору чувствовала, как в ее груди все стремительнее нарастает непонятное тревожное чувство. — Нет, все не так… — виновато начала девушка. — Прости… конечно, ты не виноват! — нервно затараторила она, мечась глазами по комнате. Тамаки мысленно ругал себя за непонятное откуда взявшееся ощущение полного счастья, будто бы получил то, на что никогда не смел и надеяться. Он наконец обвел глазами ее фигуру и тут же удивился, какой маленькой и хрупкой она теперь ему показалась. — Да, виновата ты… — Каору ахнула, тут же подняв глаза и вперив в него дымчатый взгляд. Он прочитал в нем крайнюю степень возмущения и немого вопроса, словно она говорила ему: «Ты, что, совсем меня не слушал? Сколько же в тебе наглости, чтобы обвинять меня в моих чувствах?». — Мне нравится это твое выражение лица. — Амаджики! — не выдерживая его нахальства, она хотела было оттолкнуть его и тут же куда-нибудь сбежать, но Тамаки мгновенно отрезал ей пути к отступлению, притягивая ее тело ближе. Брюнет загадочно улыбнулся сам себе, наклоняя свое лицо к ее. Он медленно скользнул носом по ее скуле, и Каору почувствовала сначала его горячее дыхание где-то на кончике уха, а после то, как он несильно куснул ее за мочку. — Прости… — вдруг выдохнул он прямо в ее ухо. — Прости, я думал так успокоить тебя, но сделал только хуже, — мучительно протянул парень, не в силах теперь даже просто посмотреть ей в глаза. — Все-таки, это твоя способность. Она молчала и теперь боялась просто пошевелиться. Ей вдруг подумалось, что, может быть, она подскользнулась в душе и приложилась головой о кафельный пол, и теперь находится в какой-то сюрреалистичной галлюцинации с каким-то невероятно тупым сюжетом. — Ты чудесная, Каору, — продолжал Тамаки, будто бы испугавшись, что, если он перестанет говорить, то непременно получит от нее пощечину или, еще хуже, никогда уже не найдет сил ей это сказать. — Ты правда чудесная… самая-самая лучшая, — он легко кончиком пальца коснулся плеча девушки. — И я слишком много возложил на тебя. Он оставил отпечаток своих губ на ее шее, нехотя отрываясь от горячей кожи. Его голос, словно гипноз, звучал у нее в голове, размывая все недавние опасения. — Я хочу быть твоим Героем… — наконец поднимая голову, прошептал Пожиратель Солнца прямо в ее едва приоткрытые губы. Он смотрел на нее, так внимательно будто бы пытаясь поймать каждый вдох и выдох, так осторожно, будто бы сам боялся сдуть ее хрупкий силуэт. Каору продолжала молчать, и Тамаки никак не мог прочесть в ее глазах, о чем же она сейчас думает. Ей приятно? Она польщена? Она ненавидит его теперь, хочет убежать, хочет остаться одна? Или все-таки..? — Я тебя лю… — эти слова вырвались быстрее, чем мозг успел их осознать. Девушка тут же закрыла рот руками и нервно вжалась в его объятия, понимая, что вообще теперь не может ничего сообразить. Тамаки как-то странно выдохнул, и она уловила в его дыхании какое-то новое, непонятное дрожание. Он громко сглотнул пару раз подряд, а удары сердце зазвучали значительно чаще. Почувствовав отчего-то какую-то тревогу, она тут захотела спросить его об этом. — Нет, пожалуйста, — в его голосе было столько покорности. — Не двигайся, ладно? Можно мы… — его голос неестественно вздрагивал, и Тамаки, будто сам того не понимая, сильнее сжал ее плечи. — Прости, пожалуйста, прости, Ка-чан… Давай посидим так пару минут… — Амаджи… — снова произнесла она его имя еле слышно, таким встревоженным и неспокойным полушепотом, что Тамаки тут же подумал, какой же он идиот, полный дурак, никчемный друг и человек, что никакой он не Пожиратель Солнца, совсем-совсем не Герой, что заставляет ее вечно беспокоиться. — Да, что, черт возьми, происходит, Тамаки? — не выдержала она наконец, и дала волю своему недовольству. Эти властные нотки ее голоса звучали для него теперь совсем по-иному, да только сейчас ему было совсем не до таких мыслей. — Почему ты себя так..? Тамаки негодующе поерзал на месте, закрыл глаза и отсчитал пару стуков своего сердца, будто настраивая себя на слишком личное признание. — Прости, Ка-чан, я… — он сделал паузу, будто бы решался на чересчур отчаянный шаг. — Я, кажется, возбудился. — Э? Если бы в этот момент они видели выражения, застывшие на лицах друг друга, то точно поспорили бы, у кого оно было глупее. «Мой единственный дорогой друг внезапно возбудился от того… что... от того, что я его…». Каору тряхнула головой, стараясь развеять свои мысли. Будь она более бдительной, давно бы уже поняла, что творится в голове у этого парня. Давно бы уже поняла, что он никогда не смог бы справиться без ее помощи, никогда не стал бы тем, кем он теперь являлся, если бы не Каору. Он никогда бы нашел себя бесконечно счастливым, если бы не ее бестолковое признание. И она тоже. Она тоже. — Наверное, это естественно… — тихо проговорила девушка привычно спокойным голосом, отчего Амаджики, будто вовсе не готовый к тому, что она так легко вернет себе самообладание, резко вздрогнул. — Хочешь, я помогу тебе… — Нет! — последовал мгновенный ответ Тамаки. Еще больше смутившись ее предложению, он вдруг понял, что у него онемели ноги то ли от неудобной позы, то ли от того, что он уже минут пять напрягал каждую клеточку своего тела, лишь бы держать себя в руках. — Ха-ха-ха-ха. Ее смех звучал так чисто и радостно, и в какой-то момент она поняла, что не может перестать смеяться, и еще она поняла, что не в силах остановить свои слезы. — Амаджи-кун, ты такой идиот… — начала она, наконец прекратив смеяться. — Просто полный идиот. Она редко смеялась, когда была помладше. Казалось, ее совсем не прельщали вещи, от которых другие дети впадали в неописуемый восторг. Не было похоже, что она грустила, да и недружелюбной ее было не назвать. С лица девочки редко сходило выражение сосредоточенности. "Наверное, она совсем никогда не мечтает," - думал Тамаки, глядя на то, как подруга в который раз перечеркивает неверно решенное им уравнение. Он было хотел рассмешить ее как-нибудь, но тогда почему-то слишком стеснялся. Каору могла редко улыбнуться, видя его смущение и слыша, как он снова заикается, когда его язык летел куда быстрее мыслей, только эта была какая-то по-сестрински чуткая улыбка, в который было лишь сочувствие. Впервые услышав ее смех, Тамаки подумал, что этот день ему приснился. Он заступился за девочку, получил синяк под правым глазом, но тогда почему-то запретил себе плакать. Когда они добрались до ее дома, он взмолился о том, чтобы не попасться на глаза ее родителей в таком виде. Ему повезло, и дома никого не оказалось. Сидя на кухне, приложив к его лицу пакет со льдом, она мягко теребила его волосы и вдруг внезапно отчего-то громко захохотала. Она подумала о том, что Тамаки и правда вообразил себя Героем, что решил вступиться за нее; он так ярко сиял еще полчаса назад и наверное думал, что он, словно, в фильме, накажет хулиганов и получит наконец ее одобрение. Темноволосая еще долго не могла перестать смеяться, а, когда наконец утихла, Тамаки пообещал себе, что никогда не забудет завораживающий звук ее безмятежности. — Амаджи-кун, ты уже давно стал моим Героем, — уклончиво проговорила она и уверенно, еще крепче обняла широкие теплые плечи парня. — В этот раз я помогу тебе своей причудой! — В этот… в этот раз…???