Dawn will rise

У Жени болит голова. С силой стискивает виски в клещи, тянет нервы наружу, чтобы сыграть на них джаз, как на контрабасе. И кружится все немного, и подташнивает. Сотрясение, может? Они не то чтобы удобно приземлились после того, как их вышвырнуло из книги, как пробку из бутылки. Она не уверена. Да и разбираться ей, честно сказать, некогда. Потому что если она замешкается, то Иванушка из нее решето сделает, и тогда и болеть будет нечему, и головная боль в принципе покажется ерундой. У Жени болит рука. Ритин огонь прожег все почти до кости. А может и не почти — она не видит, не хочет туда смотреть, особенно когда Рита обнимает ее, в щеки целует, улыбается, руку баюкает, и боль как будто отступает. И не так важно становится, что они только что уничтожили книгу, и где-то там хладное тело такого милого на вид парнишки, риткиного собрата из огнемажьего стана, и кругом пепел сплошной, в иллюзорных, притворно-расслабленных позах застывший. И у Жени руку даже почти отпускает, когда она смотрит на это все — а потом переводит взгляд на Риту. «Больно — это хорошо, — та жмется к ней, по плечам все гладит да улыбается в шею. — Больно, значит, ты живая». У Жени болит сердце. Какое-то нехорошее предчувствие скребется внутри горла, заставляет пальцы здоровой руки на ритином плече сжимать почти отчаянно. Что-то не так, что-то очень и очень не так, и она даже не о том, что посреди дежурства в их дела влезли какие-то сторонние люди. Что-то. Очень. И. Очень. Не. Так. У Жени болит сердце. Женя слышала выстрел.