Dawn will rise

У Жени рука прожжена, наверное, до кости. Она уверена, что такое обычными методами не лечится, не в российской медицине уж точно. Зато в книгочейской — вполне. Главное от шока не поплыть, повторяет она себе мысленно, надо дотянуть до Библиотеки, там уж лекари их во главе с Твириновыми что-нибудь да придумают. На худой конец — оттяпают насовсем. У Жени рука прожжена, наверное, до кости. Жене больно, как никогда раньше, но она мужественно сдерживается, шипит только сквозь зубы и жалуется подбежавшей Рите: — Как же больно… — Прости, прости, — Рита целует ее щеки, сжимает в объятиях осторожно, чтобы руки не задеть. — Больно — это хорошо, — со вздохом уткнувшись ей в грудь, поучительно говорит Рита. — Больно, значит, ты живая. Женя почти согласна: плевать, что руку, может, и не спасти, или шрамы какие уродливые останутся (уродством больше, уродством меньше, — ей ли не привыкать?), главное, что живы. Главное, что вместе. Главное, что у них получилось. — Получилось, — радостно цитирует ее мысли Рита. — Мы выжили! И столько радости в ее глазах, столько счастья в ее улыбке, что у Жени сердце замирает на мгновение, и так и тянет ее расцеловать всю, остановить момент и запомнить ее на всю жизнь именно такой: неподдельно счастливой, по-детски радостной. Остановить момент Женя не может, но она и правда запоминает Риту такой. Женя в принципе ничего остановить не может — не тот цвет. Женя вообще ничего не может. У Жени вышибли почву из-под ослабевших ног. Потому что у Риты в голове пулевое отверстие. И Женя уверена, что это точно не вылечить ни в именитом Склифе, ни в книгочейском лазарете.