Dangerous night

Затишье всегда не к добру. Их просто запирают в комнатах и не говорят ни словечка. Да не то что не говорят: к ним даже никто не суется, кроме теней. Саша прожил уже достаточно лет, чтобы четко понимать, что это все пахнет жареным. И не только потому, что Варчук от злости пальнул несчастную тень так, что Саше стало почти физически больно. Затишье всегда не к добру. Он мог догадаться, в чем проблема. Мог — но не сделал этого. Наверное, потому, что ему было страшно. Он смотрит на Артура, испещренного шрамами, и сердце у него заходится в диком вое. Смотрит — и понимает, что видит вместо него Агату. У него живот скручивает в тугой узел боли и страха. А совесть голосом Вольновой припоминает ему все его грешки. Он утыкается лбом в тощие артуровы колени, сжимая руку его, на подлокотнике лежащую, и почти что воет. Бормочет о собственной инициации, а у самого в голове чертов рой из мыслей, и больно так, что почти что жжется. Потому что затишье всегда не к добру. Ему ли об этом не знать? Он понимает, что, несмотря на все, так невообразимо рад видеть Артура в полном порядке, что у него от этого руки трясутся, а давление вырисовывает на запястьях яркую сетку вен. И, отправляясь с ребятами вперед, он может только об Артуре и думать. Вот только… Он и позабыл совсем, что затишье никогда не бывает к добру. И если словом «злость» можно описать чувство, которое практически медленно убивает его с каждой секундой и каждым вздохом, — да, Саша просто невообразимо зол.