Любовь без тормозов - авария

      Утро добрым не бывает, особенно когда разница в часовых поясах, ты вчера бухал, и организм, привыкший к беспрерывной работе, просыпается, как положено — в шесть утра.       Чердак трещит.       Во рту кака.       Рука затекла… На этой мысли я разлепляю глаза и встречаюсь с растерянным взглядом уже давно проснувшегося Даньки. Пацан так стремительно краснеет и разворачивается ко мне спиной, выкручиваясь из кольца моих рук, что я даже умилиться не успеваю.       Повернулся задом, вытянулся в струну, дышит через раз, и самое страшное — его трясет! Трясет натурально: под моей ладонью дрожит плечо (да, я его коснулся), а по загривку скатываются несколько капель пота. Да я сам вспотел за три секунды! Потому что неясно — трясет его так оттого, что чужой человек касается, что неприятен ему именно я или… Еще один вариант кажется самым бредовым, но я решаю проверить именно его.       — Сейчас спокойно, — предупреждаю заранее, припоминая, что передо мной не хрупкая барышня, так въебет — мало не покажется.       Ладонью по лопаткам, на поясницу, чуть касаясь бедра, и прижимаю ее к ширинке. Его импульсивное состояние передается мне моментом, и вместе с ним трясти начинает и меня. Стояк!       — Это ты так рад меня видеть или просто недотрах? — пытаюсь не язвить, но, видно, паршиво пытаюсь. Он резко дергается, забыв, что моя рука сейчас ему явная угроза, и я его немалое хозяйство логично сжимаю, потому что больше держать не за что… Такой сладкий, тягучий, пускай и матерный стон! У меня аж яйца свело судорогой, и ноги сами собой плотнее сжались. И тут же он мордой в подушку, возмущаясь уже туда. И сколько же у него секса не было, что он так взвинчен? Нет, надо парню помочь, я ж не садист какой. А самому разложить его захотелось так, что в глазах потемнело. И стройный такой, сильный, подтянутый, но в то же время… не объясню, уязвимый, что ли, его защитить хочется. Пока сильнее — просто хочется, но он мои намерения не так поймет, вряд ли ему интересен секс без обязательств, поэтому…       Вторую руку ему под влажную шею, разворачивая корпус и прижимая спиной к себе. Шипит, вцепляется обеими руками мне в запястье, больно царапает ногтями. Перехватив удобнее, уже сам прижимаю его кисти к груди, теперь не дернется. Второй плавно, очень осторожно вдоль ширинки и глубже, сгребая в горсть член у основания. Данька запрокидывает голову, поджимает колени, будто делаю ему больно, и прячет лицо, закусив губу. Прижавшись ближе, трусь о него членом, я ж тоже не железный, а у него зад соблазнительный, помял бы, но тогда мне точно наваляют, а миссия моя — помочь ему, а не себе.       Без резких движений расстегиваю ремень, пла-а-а-авно замок ширинки вниз, цепляя джинсы за пояс и стаскивая их немного, чтобы не мешали. Пальцы холодные, признаю, из-за контраста с его горячей плотью тело покрывается мурашками, мое тоже, только от возбуждения, от истомы, от тянущего, невыносимого чувства неполноценности. Член в руке горячий, мокрый, будто кончил уже не один раз, приятно скользит в ладони, хотя боксеры и мешают свободно двигать кистью. Не тороплюсь. Парню и так в кайф. Решаю подлить бензина в костер.       — Извращенец? — шепотом на ухо, он сильнее поджимает колени, мешает, но я упрямо не прекращаю ласку. — Или возбуждает, что сюда кто-то может войти? — Сам от этой мысли плавлюсь, и искры по коже скачут, как ненормальные, так и напрашивается улыбка. — Или все-таки я?.. — Последнего хочется больше всего, и это при четком убеждении, что никаких отношений в ближайшей жизни я заводить не буду.       Запястье затекает. Данька мешает страшно, вертится, сжимает колени. Злюсь, потому что чувствую: еще немного — и его прорвет.       Давление на грудь, опрокидываю на лопатки, он даже глаз не открывает, а мне и не надо. Падаю сверху, прижимаю и его, и его руки грудью. Коленом развожу ноги, прижимаю одну к кровати, вторая мне не особо и мешает. Раскрытый, послушный, аж в глазах рябит и воздуха не хватает. Головой ему в сгиб шеи, так удержать легче, хотя я бы с удовольствием наблюдал сам процесс, но мальчишка в полуобморочном состоянии, такой восприимчивый, зависимый от прикосновений, тянущийся не душой, телом к каждой ласке, оголодавший и перевозбужденный. Позволяющий с собой делать ЭТО, хотя с легкостью мог бы дать отпор. Кровь оглушающе долбит в висках, дыхание сбилось, раскаленный песок застрял в легких, лихорадит, надышаться бы — да куда там, уже затянуло.       Рукой обратно в трусы, он мягко стонет и хреново маскирует стоны выдохами. Активнее двигаю кистью, он сжимается, выгибается на постели, рвется, чтобы избежать того, чего больше всего жаждет его тело.       Скрип двери. Даня не слышит. Я — скорее чувствую. Поднимаю голову… Как же бесит! Рукой придерживаю макушку парня, чтобы не задрал голову. Шуганется. Оттолкнет. А мне физически необходим его оргазм.       Губами шепчу Илье: «Иди на х…», не переставая дразнить свою жертву. Не на публику работаю, просто хочу — эгоистично, нагло, варварски хочу, чтобы он для меня кончил! Сам почти на грани оргазма! Илья со лживыми слезами на глазах вылетает за дверь. Член в моей руке дергается, каменея; Даня замирает, прислушавшись, только уже поздно. Глубоко вдохнув, дернувшись, долго обливая мне пальцы и себе бельё горячей спермой, кончает, весь сжавшись в комок, вцепившись намертво в мои руки, и даже пальцы на ногах свело судорогой, я это видел и сам хотел того же, чтобы так же: на разрыв всего от кайфа. И не поверите, но морально я кончил, еще как — совершенно незнакомое, острое ощущение внутреннего удовлетворения.       — Ну и чудненько! — все, что смог придумать.       Он тупо пялится в потолок стеклянными глазами, весь мокрый, водолазка к телу липнет, ноги не слушаются, не может свести колени, и это выглядело бы по-блядски, если бы так сильно не нравилось мне. Пахнет сексом, этот запах сластит на губах, хочется целоваться, гоню от себя эти мысли.       — Слушай, — сажусь, потягиваясь и разминая плечи, почти порядок, уже не болит; Даня на меня холодно косится и молчит упрямо, — у тебя жопа такая классная, — его зрачки потемнели и увеличились раза в два, пересохшие губы приоткрылись, — можно укушу?..       Он раздраженно морщится, прячет глаза в сгибе локтя и отворачивается к стене. Но он же не сказал нет…       Перевернув его одним рывком на живот и приспустив боксеры, кусаю за гладенькую булочку. Этакий моральный оргазм! Даня орет — я же силы не пожалел! — лупит меня ладонью по плечу и прижимает пальцы к пострадавшей филейной части, где так красиво отпечатался след от моих зубов.       — Не благодари! — перепрыгиваю через него и тащусь в ванную, теперь мне бы самому остыть. До сих пор изгиб поясницы мерещится перед глазами. С этого бы ракурса, да сзади…       По лицам собравшихся за столом понимаю, что ни одна из приехавших сволочей в гостинице жить не хочет. Я хотел, но слезное Степкино «Ты меня не любишь!» меня разжалобило, поэтому да здравствует общага! Сортир по очереди, из одежды — как в цыганском таборе — кто раньше проснулся, тот лучше оделся… Может быть, поэтому нас всех решили свезти на дачу. А что! Дом большой, баня, шашлык, все дела, да и подышать людям надо, все «болеют» и на меня косятся. А вот и не угадали, я коньяк хороший привез, просто его не надо было шампанским запивать, тем более в таких дозах.       Даня со мной не разговаривает. Игнорирует. Я не расстраиваюсь, но стараюсь держаться поближе, и как же его это бесит, а мне наоборот — в кайф.       Илья со мной не разговаривает тоже, строит хмурые мины, но то сахарку подаст, то чаю нальет… Это, конечно, спасибо, но я пельмени вообще-то ем, а чай у меня уже есть, я его у Дани отобрал.       Нет, честно, я не преследую цели задолбить темненького до смерти (так, сейчас перефразирую, а то вы, пошляки, не так поймете), задолбать (Во!), но он так легко ведется на провокации, к тому же доверчивый, прям как я пять лет назад, грех не натыкать носом, может, хоть его не так поломает по жизни.       В одну машину мы, конечно, не влазим, хотя были добровольцы ехать в багажнике. Берем мою, за руль я сажаю (ага, его) Даню, вторую штурмует еще датый Степка, но клятвенно заверяет, что все доедем. Все — это он и его сослуживец, ВДВшник, остальные щемятся ко мне. Вся эта пиздобратия начинает свое шествие под песни, пляски, улюлюканье, и я понятия не имею, как нас еще не хлопнули гаишники.       Даня психует.       Причем так аристократично, в особо тяжких ситуациях выдыхая протяжно, прикусывает губу, прикрывает глаза, и снова он сама непоколебимость. Ровесник мой, кстати, тоже двадцать пять. На протяжении всего пути его просят «накатить звучку», «поддать газку», «куда ты так летишь — разобьемся же!», «а давай споем!», «если не хочешь, тогда мы будем петь тебе» — это при том, что колонки орут до хрипов — «а куда мы едем?», «а скоро мы приедем?», «мы уже приехали?», «мне плохо… и мне… я писать хочу… не, не тормози, я в окно», «а дай я тебя обниму» — и заметьте, я ехал молча, поджав яйца и с опаской поглядывая на то, как стрелка спидометра укладывается все ниже.       — Долбанные синиботы! — шипяще-рычащее замечание, когда салон авто опустел. Понурив плечи, Даня бьется головой о капот.       — Да ладно, доехали же, — поддерживаю его, похлопав по плечу и, пока меня не переехал Степан, ухожу в дом.       А там!.. Хозяйственные все такие, блядь, как мыло! Половина спит, половина делает вид, что спит. Гады, ну! Пришлось, как самому трезвому, разбираться с дровами, топить печку, заводить мангал, да и срач в доме — убраться бы (лучше бы забухал!).       Смеркалось…       На улице прохладно до мурашек. Кучкуемся возле костра: кто пьет, кто просто сидит, общаясь негромко. Ветер стих, с трудом ощущается, но иногда, когда решает пошалить, продирает до костей. Восхитительно пахнет талым снегом.       Нервы постепенно расслабляются. Меня вытягивает под хруст костей и звон рвущихся сухожилий из тисков реальности, в которые загнал себя сам. Дышится иначе. Свободнее. Как будто даже можно побыть собой настоящим. А говорят, от себя не убежишь. Вранье, главное — захотеть.       Просторный, хотя и старенький дачный дом Степы, куча народу, которая тебя не ненавидит, приятная атмосфера, хотя и в сырой и холодной обстановке… Как мало человеку для счастья надо.       Загнав машину, сижу на капоте, курить не курится, пить не хочется, и так опьянен происходящим, в беседе участвовать никакого желания, мужики по сплетням пошли. Чтобы занять себя, наблюдаю за Данькой. В своей толстовке, без куртки, мерзнет стоит — и чего, спрашивается, с нами поперся, живет же со Степой через остановку, видятся регулярно. Но в дом не уходит. Будто, как и я, боится оставаться один. На меня не смотрит. Или умело прячет взгляд, когда стараюсь его зацепить. Красивый. Не манерный, не избалованный, не обогащенный дарами природы — обычный пацан. Только почему-то манит к себе. Изгибом шеи, которую хочется сжать руками, притянув к себе, прямым, бессовестным взглядом, поймав который, еще долго звездочки слепят в глазах.       Я наблюдаю за ним с холодным равнодушием, не задумываясь о будущем, не видя его рядом, просто любуюсь, наслаждаясь именно этим моментом, здесь и сейчас.       Кинув в него зажигалку, маню пальцем. А как я еще его должен был позвать? Стоит гордый весь от костра/меня за пять метров, в кофтенке своей, друг менингита, бля!       — Твое, — отдает мне зажигалку, прижимаясь поясницей к теплому капоту рядом со мной.       Зажигалку прячу в карман, с себя скидываю куртку и цепляю ему на плечи. Молчание длится минуты две, пока он осмысливает, пока подбирает слова, но снять ее не спешит, реально замерз, губы синие.       — Я на бабу похож? — без давления и злости, но царапает глубже, чем если бы заорал мне в лицо.       — Не особо. А что, всегда хотелось? — Понимает меня правильно, ухмыляется с издевкой.       — Если вдруг увидишь меня в женской одежде — убей.       Ржу негромко, Степка на нас оборачивается, Илья вообще глаз не сводит — и это бесит. Бесит его прямолинейность, наглость и распущенность. Бесит лживость и все, что к ней прилагается. Бесит, что Даня напрягается каждый раз, как видит это шоу. Надо с этим что-то решать. Сейчас.       Илья мое подмигивание понимает правильно. Улыбнувшись, кивает в сторону дома и уходит первый. Даня показательно отворачивается, я только усмехаюсь. Как дети, ей-богу.       В свитере морозно, пальцы ледяные, но почему-то совсем не хочется в тепло. Согреться — да, покидать эту атмосферу — нет.       В доме довольно уютно, печка жарит как надо, из освещения только включенный торшер в самом углу комнаты. И Илья. Сейчас все еще старающийся казаться смелым, взрослым, таким уверенным, но пальцы дрожат, кусает губы, мнет рукава короткой курточки, и все это выглядит нелепо.       Врать не стану: будь я лет на пять и на пару жизней моложе — запал бы. В моем вкусе. Невысокий (нет у меня никаких комплексов по поводу роста! Просто реально неудобно, когда тянуться приходится), темненький, глаза ясные, блядливые немного. Но сам пацан не понимает, о чем просит. Не осознает. В следующей ситуации могу быть уже не я. Когда ему захочется больше денег, больше любви, больше секса. Где он окажется?.. Поэтому только ломать.       Шагаю неторопливо, улыбаюсь в ответ, но не столь радушно. Его руки сразу оплетают мою шею, тянется к губам, и я не остаюсь в долгу. Целоваться умею/люблю/практикую, поэтому почему бы не получить из сложившейся ситуации хоть что-то хорошее. И не промахиваюсь. Целуется малой самозабвенно, с отдачей, с напором, свойственным влюбленным придуркам его возраста. Не замечает ничего вокруг. Как притесняю его к столу, как грубее становится хватка, как вместо ласки сжимаю волосы в горсть, оттаскивая голову от себя, и, отступив, прям так разворачиваю спиной к себе. Замирает. Теряется. Но в действиях уже читается непонимание и недоверие — уже близко.       Толчок в спину, грудью на стол — довольно неприятно, но потерпит. Коленом между ног, раздвигая шире худые бедра, слишком пошло обтянутые черной джинсой. Даже не расстегивая ремень, стаскиваю штаны вместе с бельем. И вот тут начинается паника! Еще спокойная, поддающаяся гордости, поддающаяся внушенному самим себе «Я же хотел!», куча дряни в башке борется, хотя давно уже пора дать отпор и понять, что тебя тупо используют. Но юношеский максимализм хуже отравы, хуже яда, потому что нет противоядия и вывести его из крови можно только прожитыми годами.       Шлепнув по круглой ягодице, подтаскиваю ближе к себе. Он резко оборачивается, пытается развернуться, но, опять же, сила на моей стороне — вот это пугает уже сильнее.       Вжавшись бедрами ему в зад имитирую поступательные движения, с совершенно скудной рожей, без всякого возбуждения.       — Хватит!       «Да неужели!» — едва не вскидываю руки к потолку.       — Ты же так этого хотел? — зло усмехаюсь и демонстративно тянусь к своему ремню.       — Миша, хватит! Пожалуйста!       Отпихнув его, отхожу в сторону. Скрестив руки на груди, наблюдаю, как, путаясь в штанах, натягивает их, белье запутывается, приходится расправлять, все это на глазах у меня — краснеет, обливаясь потом.       — А поговорить? — хватаю за локоть, пресекая нелепую попытку побега. Иначе урок прошел зря.       — Да пошел ты! — рычит очень натурально, меня это даже веселит.       — Вот, смотри, — так и тянет на философию, — трахнуть меня хотел ты, — подтягиваю его ближе, он морду отворачивает, — а поимел тебя я. Причем, поимел морально. И какие выводы?       — Ты мудак.       — Ну, хули, нет. А окажись на моем месте другой… или другие, — произношу уже жестче, чтобы дошло до башки безмозглой, — думаешь, они бы остановились? — Поднимает глаза, но смотрит зло — упертый дальше некуда.       — Я бы не позволил.       Бесит.       Как же бесит.       Пара резких рывков, у него определенно будет болеть запястье и лопатка, но это лучше, чем порванная жопа и сломанная психика. Лежит рожей в пол, сопли глотает, стонет от боли в вывернутой конечности. Нет, а как с ними иначе?       — А теперь?       — Больно!       — Больно будет, когда со всем этим жить придется. Когда те, кто тебя ебать будут, даже рожи твоей не вспомнят или в век ебучих технологий заснимут и угрожать начнут. Больно будет, когда в петлю полезешь! Когда реально влюбишься, а человек этот тебя ненавидеть будет, потому что ты шлюха грязная! Тогда больно. — Отпустив его, отхожу подальше, наблюдая, как он корчится, сплевываю и все же помогаю встать. — Прежде чем жопу подставлять, для начала постарайся узнать, кому ты это предлагаешь, не заразный ли он, как с психикой дружит. — Мальчонка кивает и никнет окончательно. Конечно, злой дядька разрушил его детские мечты. — Остальному тебя жизнь сама научит.       Не оборачиваясь, выхожу на улицу, хлопнув дверью, — эмоции. Немного трясет. Немного горчит на губах. Немного тошно от самого себя и от прямолинейности своего мышления. Да, правильно, но жестко — увы, по-другому не привык. Надо успокоиться.       Натягиваю на рожу приветливую улыбку, но, кажется, не прокатывает и Даня видит меня насквозь. Стоит за баней в полном одиночестве, разглядывает небо, слишком внимательно, хотя если спроси, ответит, что не видел ничего, слишком глубоко заглянул в себя. Вокруг него будто витает иной аромат, и этот аромат… Бля, травку курит! Пряча бычок за спиной, а я все видел. А я тоже хочу!       Дождавшись, когда затянется покрепче, взглядом отмечая мое присутствие, подхожу вплотную, разворачиваю его лицом к себе; он не сопротивляется, скорее, ему все равно, что происходит, но когда тянусь к губам и забираю из его легких дым, буквально высасывая его изо рта, округляет глаза до неимоверных размеров. И мне легчает. Вкус его губ перебивает всю гниль, что накопилась внутри.       Забрав дым, жадно держу до последнего, пока легкие гореть не начинают, а от нехватки воздуха дергается грудная клетка. Плавно выпускаю и, обессиленный, сползаю на корточки, обтирая спиной шершавую гладь деревянной стены.       — Как-то ты быстро управился, — начинает говорить первым, искоса оценивая мой внешний вид, все еще переваривая мое варварское вторжение в свое личное пространство.       Трясти перестает. Пульс ровнее, в глазах ясность. Только теперь поджимает ниже пояса давление, и это даже хуже, чем если бы у меня встал на Илью. Того хоть реально можно, а этого?.. Этого уже не сломаешь, он до меня поломанный. Замкнутый одиночка, в то же время спокойно контактирующий с людьми. Все это я читаю в его глазах, пока рассматриваем друг друга. А он наверняка читает в моих, что сегодня я его трахну.