Любовь без тормозов - авария

      — Замерз? — спрашивает у меня, когда начинаю постепенно ловить кайф от холода. — Миха?       Улыбаюсь в ответ не совсем трезво, он только качает головой и смотрит как на дитя неразумное. Непривычно. А еще я понял, что он не бухает, потому что бухаю я. Как я это понял — не знаю, но в голове столько смешных мыслей, наверное, поэтому улыбка не сходит с лица, поэтому ржу наравне со всеми, блистаю искрометным юмором, и уже Степа просит меня заткнуться, потому что у него болит живот. А я всего лишь рассказал, как доехал. У меня вообще вся жизнь смешная. Рассказал — поржал — повесился.       Илья со мной не разговаривает, но коситься продолжает: то ли обижается, то ли запал повторно, и лучше уж первое. Может, конечно, он проникся уважением к своему «учителю» — но не факт.       — Да, я замерз как сука, — притянув к себе за шею вздрогнувшего Даньку, сообщаю на хрен не нужную ему информацию.       Донес неправильно. Тот к замку куртки тянется, чтобы снять, и тут же получает по рукам.       — Тогда иди в дом, — дает дельный совет, подтягивая собачку на куртке под самое горло.       — Одному скучно.       — Любовника своего возьми, — не без сарказма.       — Мы даже не трахались, а ты уже ведешь себя как сварливая жена! — Хотел сказать это грозно, но уже на середине фразы смеялся я, а ближе к финалу — Даня.       — Пошли, — соглашается, просмеявшись. Когда смеется, прячет лицо в вороте куртки — не любит демонстрировать эмоции. — Если сейчас место не займём, то потом придётся спать стоя.       — Погоди, покурю, — прошу его, когда начинает неторопливо подниматься по лестнице на второй этаж.       Курить не шибко и хочется, но стоит выждать время. Это просто необходимо сделать, потому что иначе мы не дойдем даже до постели. Хочу. Нет, не так: ХОЧУ! До звона в ушах, до ломоты в пальцах, до судорог, отвлекающей дрожью сводящих низ живота. Такого упрямого, своенравного, такого неправильного, сейчас смотрящего на меня с легким раздражением. Что еще в его темной голове делается — боюсь даже представлять. Нечитаемый. Закрытый. Замурованный наглухо сам в себе. Боящийся чего-то настолько сильно, что отказывается вестись на мои провокации. А мне хреново. С каждым вдохом будто откачивают кислород, будто сжимаются легкие и не могут больше развернуться.       Фильтр, уже влажный, плотно держу губами, чтобы не пиздануть лишнего. В упор смотрим друг на друга. Пристально, оценивая. Искра насквозь прошивает обоих: у него темнеет взгляд, у меня перехватывает дыхание. Прикрываю глаза, откидываясь на стекло, рассевшись на подоконнике.       — Что с тобой не так? — спрашивает первым, делает несколько ленивых шаркающих шагов и встает почти вплотную. От него исходит тепло, оно тянется ко мне, проходя насквозь и оставаясь толпой мурашей на плечах.       — Все, — не могу не улыбнуться, фильтр ужасно мешает говорить. Убрав бычок, обжигаю пальцы.       Сев ровнее, чтобы еще ближе, открываю глаза. В этот момент звонит телефон, и я уже ненавижу того, кому так срочно понадобился.       — Да? — Прижав трубу к уху, цепляю пальцами Данькин ремень и подтаскиваю ближе к себе. Не сопротивляется, но смотрит с опаской. Короткий диалог вызывает в нем раздражение.       — Отдыхаю.       -…       — Нет, не соскучился.       -…       — Нет, раньше не приеду, иди ты на хуй со своей работой.       -…       — Не один.       -…       — С парнем.       -… (тут маты)…       — С красивым, — окинув притихшего парня задумчивым взглядом. Даня даже не шелохнулся.       -…       — Не твое дело. Все, отвали, — сбрасываю вызов, пока мне не выжрали весь мозг.       — У тебя кто-то есть? — вопрос, заданный с укором, даже веселит.       — У всех кто-то есть. Как это связанно с тем, что минуту назад ты собирался меня поцеловать? — Я, мать вашу, видел это желание в его глазах, видел, как он хотел вырвать у меня трубку и засунуть ее в лучшем случае в задницу, я даже дышать перестал, потому что ждал его первого шага, потому что силком никого в койку тащить не стану!       Молчит. Борется с собой. Думает. Взгляд бегает по моему лицу, ключицам, шее.       — Я дам тебе один хороший совет, — помогаю ему, пока меня голодный обморок не хватил. — Если ты чего-то хочешь по-настоящему, то делай. Другого шанса может больше не представиться. Жизнь слишком коротка и непредсказуема, в ней нет места сомнениям. — За окном шумит толпа, трещат поленья в костре, протяжно звенит гитара. Дане хватает пары секунд, чтобы послать все к чертовой матери, а может, решить для себя что-то важное, я не додумал мысль, потому что когда его губы приблизились к моим, у меня сперло дыхание и зазвенело до глухоты в ушах.       Я ошибся в нем. Считая его робким. Просто он не хотел открываться мне до этого момента…       Поцелуй был далек от целомудренного: уверенный, глубокий, влажный, затянувшийся надолго — так целуют те, у кого сносит крышу от страсти. Пропустив пряди его волос на затылке сквозь пальцы, сжал их в горсть, запрокидывая голову и ближе притягивая к себе. Горели губы. Участилось дыхание. Кожа, словно воспаленная от долгой болезни, требовала контакта, любого прикосновения.       Его судорожно сжатых пальцев на моих бедрах — мало.       Его беглого, затуманенного желанием взгляда — мало.       Дыхания в поцелуй, тепла его кожи, когда, позволив себе вольность, забираюсь пальцами за ворот куртки, лаская влажную кожу под волосами, — МАЛО.       Как поднимались по лестнице и чудом с нее не убились — загадка для обоих, у меня этот эпизод из жизни выпал целиком, оставив только сладость от поцелуя на губах и боль от жесткой хватки его рук на шее, когда, заваливаясь на него, едва не убил нас обоих.       Перевозбужденные, жадные друг до друга, падающие на пыльный матрас в комнатушке на чердаке. Срывающие одежду, рычащие и матерящие все и вся. Я так и не смог стянуть с него майку. Задрав ее вверх, впился губами в кожу на груди, кусая ключицы, ласкаясь торсом о его грудь, о впалый плоский живот, о шрамы на совсем молодом теле, каждый из которых почему-то отпечатался болью у меня в сознании. И чем горячее отвечал мне он, тем сильнее его хотелось сковать, связать, стянуть наглухо, чтобы шелохнуться не мог, чтобы только принимал, брал, наслаждался. Какие-то неправильные, ненормальные мысли отголосками на краю сознания будоражили что-то страшное во мне самом, и чем жестче была моя хватка, чем злее поцелуй и яростнее ласки, тем больше раскрывался он, подставляясь под укусы, шлепки и меня самого, такого слетевшего с катушек и повернутого на нем придурка.       В какой-то момент стало страшно, что все это психоз, что стресс, протест, который не может выразить словами, но видя желание и чувство вины в его взгляде, это ебучее «прости, но я такой», которое всасывается в стены черепной коробки, и принять его иным ты уже не сможешь, поэтому ломаешься сам — оно хуже пыток, не вытерпеть.       Поэтому и растяжка слабая, быстрая, потому что не удержать его больше, потому что ломает, выгибает на постели, и каждого прикосновения ему мало. Потому что стонет в голос, и плевать ему, что возня слышится внизу. Плевать на все! Берет то, что надо, сжимая мои бока сильными бедрами, вгрызаясь мне в плечо, и совершенно безумно, трепетно и невыносимо нежно целует в висок. И это сильнее, намного сильнее эмоционально, чем если бы он взял мой член в рот. В этом простом прикосновении больше чувств, и все они, пускай и скомканные, не распробованные до конца, но принадлежат мне. Только вот я их не заслужил, от этого бешусь еще сильнее.       Плотнее к телу, толчок пробный, осторожный — как с девственником, бля. Даня шипит и вертится, хотя по большому счету ему не принципиально идти до конца, я с легкостью справлюсь руками или ртом, но так хочется мне.       Его бледное тело распластано по матрасу и покрыто бисеринами пота. Ладонью от губ — шипя, когда кусает пальцы, — по груди, скользнув в ямку пупка, через дорожку редких паховых волос, к члену, чтобы сильнее сжать, продлевая момент его наслаждения, и резкий толчок до упора, закрывая глаза и кусая губы, когда назло моим пыткам сжимает меня сильнее изнутри. И так по кругу. Его тело полностью в моей власти: куда не добираются губы, там вовсю хозяйничают руки. Данька часто дышит, приоткрыв рот, хватает жадно воздух и отдается весь без остатка каждому движению, отвечая на любое мое действие. Отзывчивый, жадный, напористый и, несмотря на свою пассивно выбранную роль, кажущийся невероятно сильным в моих глазах.       У меня занемела спина, горло пересушило и все дерет, на полный толчок нет сил. Впившись в его бедро, все чаще замираю, не понимая, почему так выжат за какие-то пару минут. Данька стонет. В подушку, в сгиб локтя, мне в шею, не оттого, что вдалбливаюсь в его упругое тело, а от самого процесса бессовестно тащится, и уже чувствую себя морально выебанным.       Плавится кожа, хлюпающие шлепки от соударения влажных тел разбавляют тишину. В воздухе сладко пахнет смазкой. Не помню, как вытащил ее из внутреннего кармана куртки. Презик так и лежит неоткрытый рядом. Но все это неважно.       Блаженная пустота, и в то же время тяжесть падает на плечи, через диафрагму, набирая градус, распаляясь, теплом по ногам и коленям, стягиваясь к паху, от самых яиц и выше — резкой, мучительно-приятной волной брызг, благо не в него, а выскользнув, кончаю ему на живот. Данька с восхищением в ошалелых глазах следит, как размазывает от кайфа меня, тянется к своему члену, уже мокрому и кончившему за минуту до моей разрядки. Утробно рычит, запрокинув голову, сжимает и мнет его пальцами. Меня от этой развратной картины повторно вести начинает, голова кружится, и пока я не скончался на нем, оттаскиваю его руку, заваливаясь сверху.       — Не двигайся, бля. — На мое замечание хрипло смеется и кусает меня за плечо. — Вот не смешно совсем, я реально сейчас сдохну от передоза. — Отлипнув от него, поднимаю голову. — Тебе смешно? — спрашиваю с укором. Он весело кивает, издевается, гад счастливый, и потихоньку успокаивается.       Остывают тела, остывают страсти, взгляд проясняется, и, к моему удивлению, нет в нем ни стыда, ни вины, ни разочарования, обожания там тоже нет, а есть что-то теплое, близкое мне по духу, что ножом забивается под ребра по самую рукоять и медленно прокручивается против часовой. Пугает.       — Вы совсем, черти, озверели?! — на хриплый ор оборачиваемся синхронно, так и лежа голожопым бутербродом. — Какого хрена… Даня?.. Миха… Ну ладно, Миха беспредельщик, но ты-то куда?! — возбухает Степка, Даня смотрит на него совершенно спокойно. — Устроили тут! — Мы-то молчим, а ему скучно, вот и орет себе дальше, я Даньку за жопу щипаю, он мне ногтями в бок вонзился. — У меня там у мужиков культурный шок. Нет, они, конечно, толерантные, но предупредить же можно было! Вам совсем насрать? — уже спокойнее, мы синхронно кивнули, не по пятнадцать же нам лет в самом деле, люди взрослые, за поступки свои отвечаем. — Ну и пошли вы к лешему! — сплюнув, выскочил за дверь.       Меня сморило почти сразу, как ржать перестали и Даня сходил за водой, потому что отходняк у меня начался от алкоголя и травы одновременно. Смутно помню еще, как его в свои лапы загребущие схватил и к себе прижал. Как уговаривал его рассказать мне сказку, а он до последнего отнекивался. Вырубило насмерть. Проснулся — один.       Наутро облегчение не приходит. Наоборот, навязчивое, жужжащее, подобно рою озлобленных диких пчел, чувство безысходности давит мертвым грузом.       Башка чумная, все тело горит, в глазах темнеет. Скотское состояние.       Пока спускаюсь вниз по лестнице, штормит изрядно, мужики сидят кучкой за столом, пьют кофе, и это самое крепкое, что я вижу. Бухать ни у кого здоровья нет.       Судя по хмурым лицам и ухмыляющейся физиономии Данилы, что прячет улыбку в стакане и старательно отводит взгляд, то мудак из нас двоих — это я, покусившийся на честь юного принца. Ай да я!       — И почему опять виноват я? — присев на подоконник за Данилой, сминаю его шею и тяну парня к себе. Встает лениво, пятится назад и плюхается задом между моих ног, едва не расплескав кофе. Забираю кружку и делаю несколько пробных глотков. На нас уставились в полном недоумении. Еще бы! У самого чувство, что мы сто лет знакомы.       — У тебя более протокольная рожа, — запрокинув голову, ухмыляется мне, и я залипаю на его глазах, на улыбке, на мимике открытой, и вообще, он кажется сейчас таким родным, таким знакомым до каждого миллиметра, что самому страшно становится.       — А у тебя тогда какая? — наклонившись, касаюсь губами его сухих губ и возвращаюсь обратно. На периферии слышится судорожное «ахуетьчетворят!» — неинтересно.       — У меня… — прикусив губу, чтобы не улыбаться, смеется только глазами, — тебе виднее.       — На-а-а-а-аглая, — растягиваю слово по буквам, народ все активнее шушукается, но слова против никто не скажет, почти все или бисексуалы, или «по пьяни, но пробовали», да и непроверенных друзей у Степана нет.       К обеду народ постепенно расшугивается. Степку вызывают на работу, и я увожу его в город. Даня остается вторым водилой, потому что больше никто не в состоянии. Дуется. Это так мило, что я имею глупость сказать ему об этом и неслабо получаю по печени. С того момента решаю фильтровать базар.       В городе суета, на дорогах не протолкнуться. Степка матерится, что опаздывает, и заставляет нарушать правила. А куда деваться? Самому звонок поступил от начальства, что у местных наших партнеров проблема с документами, пришлось ехать. Вот зря я сказал, куда еду, ой, зря.       Полдня уходит на мотыляния впустую, такое чувство, что разговариваем на разных языках. А все дело было в одной бумажке, которую случайно потеряли. Я знаю этот пакет документов, сам такой не раз делал, и все проверяется досконально, а тут чудо — ни описи, ни доверенности, прям мистика, блядь. Эту мистику зовут Максим Юрьевич, мой начальник, а по совместительству жуткая тварь, что пьет мою кровь вот уже какой год подряд. Черт меня дернул записаться к нему на практику.       — И зачем ты это сделал? — Номер на быстром наборе, телефон прижимаю плечом к уху, пытаюсь подкурить — не выходит, зажигалка сдохла.       — Подумал, что ты соскучился по работе, — даже и не пытается оправдываться, — может, и не только по работе.       — Да пошел ты!.. — В голосе нет злости, только усталость.       — Если в тебя — я согласен.       — Макс, отвали, а? Ты мне день изговнял. Я телефон вырубаю, дальше без меня.       — Остынь.       — В морге остыну, — начинаю заводиться и вовсе не от страсти, а от тупого, совершенно примитивного желания дать ему по самодовольной роже. — Чего тебе надо?       — Поговори со мной.       — О чем? — Курить хочется страшно, последнюю сигарету измял и почти уничтожил, все хорошее настроение, что было подарено утром, растворилось.       — О том, как ты проводишь время.       — Сижу на капоте, жопа замерзла, есть хочу, курить хочу, спать хочу, — коротко, но по делу.       — А трахаться не хочу?       — Нет. Хотя… смотря с кем, — поправляюсь на автомате, а уже потом прикусываю себе язык. Недолго длится его молчание.       — Ты член в штанах вообще держать не умеешь?       — Умею. Только зачем он тогда нужен?       — Затем, что трахать кого попало неприлично.       — Я не кого попало, а очень выборочно. И вообще, тебя не должно ебать, кого ебу я.       Из окна Степкиной хаты на меня смотрит Даня, хорошо хоть не слышит, но что-то в его профиле меня сильно напрягает.       — Ты прав, — удивительно, но соглашается, — дело твое. Не подхвати там что-нибудь, а то я брезгливый, — не забывает ткнуть меня носом в тот факт, что мы иногда трахаемся, причем делает это в присущей ему издевательской манере, лишь усиливая зуд в руках. — Позвони завтра.       Я только фыркаю и сбрасываю вызов. Как же все достало!       На нужный этаж тащусь через ступеньку, едва перебирая ногами и придерживаясь за выкрашенную голубой краской стену. Голова опять начинает раскалываться. Хочу в душ, сто грамм и на боковую. Но планам моим не суждено было сбыться. В коридоре меня встретил пьяный в жопу Данила, в его взгляде было что-то тёмное, и мне это не понравилось.