Любовь без тормозов - авария

      — Мих, — тихий, раздражающий своим звучанием шепот, — Мишка, — почти навзрыд, и если бы вместо пробелов не слышал маты, то даже поверил бы, — ты со мной не разговариваешь? — Холодные пальцы впились в плечо вызывая в теле мелкую дрожь.       — Я когда сплю, — хриплю спросонок и с трудом разлепляю глаза, — в принципе попиздеть не люблю!       — Значит, разговариваешь? — Сидит надо мной, как курица-наседка над яйцами, и морда до того кислая, что мне становится еще хуже, хотя куда хуже — голова вот-вот лопнет.       — Скажи честно, — хлопнув его по руке, освобождаю от боли предплечье, — тебе было мало того, что ты выебал меня, то же самое ты решил сделать с моим мозгом?       На его сонном, уставшем лице пронеслась такая работа мысли, что стало даже неловко.       — Прости.       — За что? — искренне недоумеваю.       Подтянувшись на локтях, сажусь к нему лицом, и плевать я хотел, что от меня за версту несет перегаром.       — Мих, я же видел, что ты актив.       Теперь работа мысли пошла у меня, да такая плодотворная, что в глазах потемнело.       — А какая, на хуй, разница? — Почесав затылок и скривившись от собственного амбре, плюхаюсь ему лицом в плечо. Он как-то совсем невесомо прижимает мою голову за затылок к себе, обманывая нежностью, и тут же сжимает пальцы до боли — так, что кожа гореть начинает.       — Я вообще логики не проследил… Бля, Данька, больно!       — А мне было не больно? — теперь давит авторитетом, показывая клыки.       — А что, плохо растянул?.. А-а-а-а-а, вампир! — Кусает меня за шею, буквально вгрызаясь в плоть.       — Ты понял, о чем я, — расслабляет челюсти, оставляя влажный след языком на ранке.       — Не понял. — Зажмурившись, пережидаю вспышку боли и его нежности, пока массирует мне затылок и трется щекой о висок.       — Ты вообще видел себя вчера?       — Утром. Когда брился.       — Издеваешься?       — Не понимаю. Чего ты взъелся? Ладно бы я тебя изнасиловал…       — Я тебя не насиловал. И вообще, — резко отстраняется, меня в реальность обратно вышвыривает, — тебе понравилось даже больше, чем я мог предположить.       — Ну… молодец. Постарался.       — Ты бесишь.       — Я всех бешу. Иногда даже себя самого. — Падаю обратно на подушку, подтаскивая на голые бедра одеяло. — Что я такого вчера учудил, раз ты взбесился?       — Я не взбесился, а перевозбудился, — разговаривает легко, непринужденно, и я отвечаю на равных, а в груди все трепещет и плещется живым теплом, и пальцы ног начинает покалывать.       — Я так хорошо выглядел?       — Скорее, наоборот. Выглядел ты… — Прикусывает губу, осматривает меня, задумался.       — Нажрался, бывает. Ты ж когда блевал — я тебе слова не сказал!       — Я не о том, — почесав нос, все-таки усмехается, у меня сразу теплеет внутри. — Ты, когда пьяный…       — Как шлюха выгляжу? Я знаю.       — И это все, что ты хочешь сказать?       — А что еще? Ну, бывает такой период, когда переберу со спиртным. Мне тогда все равно становится, что со мной происходит, кто что делает, понимаешь? Такое восхитительное чувство полета, и плевать, по сути, что он закончится, когда разобьюсь о реальность.       — Ты себя так погубишь.       — Я сделал это много лет раньше.       — Или я тебя прибью ненароком.       — К твоему счастью, статья тебе не светит. Я скоро уезжаю.       Он сделал все правильно: не стал строить из себя обиженную невинность, не показал слабость и даже улыбнулся, за что я был ему безмерно благодарен. А то, что горечь на языке осела, так спишу все на недавний запой.       Весь день Данька возится со мной, алкашом, пичкает таблетками и даже варит что-то, отдаленно похожее на бульон. Легчает только к ночи, когда вся дурная кровь во время секса выходит, в котором я буквально размазываю его по постели, выбивая дух, срываясь и за его правду, и за свои чувства, которые уже слабо получается держать в себе. А утром не могу уйти. Накатывает незнакомая доселе нежность, которая начинает душить уже меня, ему же, наоборот, в кайф: ластится ко мне, тянется за каждым прикосновением, просит большего, а меня как переклинило, хочется зажимать его в каждом углу, исцеловать, затискать, смять в объятьях, но он ускользает в тот момент, когда я думаю, все, попал в ловушку, наглухо, капканом прямо по горлу — уходит, прикрывшись делами или телефонным звонком, а я по полчаса зависаю на балконе, переводя дух.       Сам усугубляю ситуацию. Сам его тяну на дно и ненавижу себя за это тоже сам. Только оттолкнуть так и не выходит. Тянет. Не магнитом, а камнем на дно без права на всплытие.       О доме не вспоминаю, разве что периодически звонит Макс и выносит мне мозг, требует, чтобы приезжал быстрее, что на работе аврал, а мне впервые в жизни плевать, хоть крыша дома грохнись им всем на головы.       Утро. Раннее, пасмурное, сырое и так и побуждающее разреветься. Вместо этого улыбаюсь, рассматривая расписанную недавней страстью поясницу обнаженного Дани, сейчас мирно спящего и не подозревающего, что его ждет предательство.       Блаженно-беззащитный, расслабленный, растянулся по всей длине дивана. Густые ресницы подергиваются во сне, губы плотно сжаты, скорее всего, видит тревожный сон. Вдоль позвоночника четыре продольные неглубокие царапины — мною оставленные, хочется коснуться их пальцами, забрать боль себе, а после, извиняясь за несдержанность, коснуться губами. Вместо этого встаю с постели бесшумно, молча одеваюсь и ухожу, не став даже умываться.       Не смогу сказать прощай. И его грустных глаз не хочу видеть тоже — просто не смогу его успокоить и обнадеживать не стану. Пишу на зеркале в коридоре черным маркером «Спасибо» и ухожу, чтобы уже не вернуться.       Со Степкой прощаемся молча, курим одну на двоих, жмем руки и расходимся. Кто знает, свидимся еще или нет: жизнь же она как дорога в один конец — никогда не знаешь, где повернет, и обратно уже не пустит. Уже выехав с парковки, продолжаю на протяжении многих километров чувствовать его тяжелый, осуждающий взгляд, прожигающий дыру в лопатках. Самому тошно, как с похорон еду. Еще хуже становится, когда проходят три дня гонки со временем и въезжаю в свой город.       Как только съезжаю с объездной и вливаюсь в густой поток городских авто, накрывает тоской. Совсем немного, поверхностно, вгоняя в хандру и возвращая на место маску законченного говнюка.       От меня пышет раздражением, срываюсь на поставщиков и спорю до хрипоты с начальством, корректируя планы отгрузок. Работа затягивает быстрее, чем мне бы того хотелось. Буквально сразу. Словно поджидая и не позволяя отвлечься и заняться самоанализом, возможно, тогда все послал бы к черту… Хотя кого я обманываю? Ничего бы не изменилось.       — Ты раньше? Неужели не понравилось? — Макс цепляет меня у машины, припарковав свой джип рядом, и так же по-хозяйски присаживается на капот со мной. Грею руки о стакан с кофе, не помогает ни черта, только пальцы жжет и мерзкий привкус дешевого порошка вызывает отвращение, но залить в себя что-то надо, иначе опять будет болеть желудок от одного курева.       — Понравилось, — пожимаю плечами, скашивая на него холодный взгляд. — Еще вопросы?       Вместо ответа тянется рукой к моему вороту, оттаскивает воротник рубашки и, брезгливо сморщившись, отдергивает пальцы.       — Когда-нибудь ты подхватишь СПИД и сдохнешь от блядства, — дает то ли совет, то ли наставление, я пропускаю мимо ушей эту информацию.       — Думаешь, тогда что-то изменится в этом мире? — Не в силах допивать эту бурду выбрасываю стакан в урну, конечно, промахиваюсь и иду поднимать, чтобы исправить несправедливость.       — Нет, — издевательски усмехается и отталкивает одним своим выражением лица, — если не считать, что мне придется искать нового работника. Кстати, после обеда совещание, приедут немцы.       — У меня выезд, — напоминаю, на ходу перекраивая график.       — Это твои проблемы, Михаил. — Уходит в направлении центрального входа, нервно сжимая пальцами ручку от портфеля.       Терпеть его не могу. Манерность, напыщенность, замашки тирана и наплевательское отношение к остальным. Но как руководитель — золото, поэтому и терплю.       День проносится кувырком, когда работаешь, погружаясь в процесс и сопереживая на каждом этапе, иначе и быть не может, но после продолжительного запоя, именуемого отпуском, делать это куда сложнее.       Немцы оказываются неплохими ребятами, привезли договор, над которым я ржал, наверно, минут десять, а потом столько же объяснял им, что юристы у нас тоже не долбоебы и пару пунктов придется переделать. К вечеру Макс повез их в ресторан, а я с боем вырвался домой, распаковал вещи, закинул стираться, набрал Степку, чтобы не волновался. Друг был хмурым, но старался отшутиться и виду не подавал, а я расспрашивать не стал, предполагая, о чем его думы. Время поползло старой змеей по кривому ландшафту, то стремительно взмывая ввысь, то замедляясь и едва скатываясь в низину. Почти перестал думать о том, что было. Почти принял возможность неизбежного развития событий и даже свыкся с этим чувством, возвращаясь к жизни. К привычной жизни, которая управляет мной как ей вздумается.       — Заедь ко мне, — слышится с перебоями в трубке, я телефон плечом прижимаю, свободной от руля рукой листая ежедневник и убеждаясь, что пацанам помочь не смогу, попросту нет времени, другой лавируя в потоке уебков и платежеспособных долбоебов, которые права как булку хлеба покупают, стараюсь не расхлестать и так потрепанную тачку.       — Зачем? — Перелистнув еще пару страниц и порезав об острый край палец, сую его себе в рот, высасывая кровь.       — Я должен тебе объяснять, почему шеф вызывает к себе подчиненного? — Его нервозность передается мне, хотя вроде бы только успокоился после общения с таможней.       — Если начальник собирается трахнуть подчиненного, то да, — повышаю голос, телефон выскальзывает, ловлю его на колене и, включив громкую связь, швыряю на приборку.       — Ты себе льстишь, — усмехается в полный голос, наоборот ставя телефон на обычный режим.       — Макс, не еби мне мозг, я твои замашки знаю, и даже при всем моем недотрахе сейчас мне не до тебя.       — А до кого? — Сигналю, вжав ладонь в руль, и срываюсь на мат, когда хуйло на розовом миникупере меня подрезать пытается, его тачку ощутимо уносит в сторону. Правильно, бойся меня, когда я в гневе! — До любовника своего? — возвращается к разговору, переждав мой поток брани.       — Которого? — не въезжаю сразу.       — Который тебе шею разукрасил.       — Я повторю: которого? — давлю ему на психику, прохаживаясь по самолюбию, и никаких угрызений совести, только раздражение.       — Последнего, — не уступает и, словно издеваясь, копается там, где не решаюсь даже я.       — О последнем ты не слышал, — вру. Его и не было. Из ебли у меня только моральная, но регулярно и до финала.       — Вот как… — смеется, щелкает карандашом — скорее всего, ломает — и пинает мусорное ведро.       — Макс, давай не сегодня, — уже прошу, зная, что этот вампир с живого не слезет, а у меня не то что на романтик, даже на банальный трах для общего здоровья желания нет.       — Сегодня. Заедешь, посмотришь договор, новый прислали.       — Перекинь мне на элект… Кто бы блядь меня дослушал! — рявкаю в уже отключившийся телефон и сбрасываю скорость — слишком разогнался и по-любому налетел на штраф.       К Максовой высотке подъезжаю к девяти и еще минут десять тупо сижу в машине, открыв окно на полную, и просто дышу. Свежестью и прохладой вечера, разбавляя их густым запахом табака. В голове ни единой мысли. Звонит Макс, видя, как я подъехал. Сбрасываю вызов, сжимая и разжимая руль, и, захватив папку, выбираюсь из авто.       В кабине лифта считаю этажи, пока еду на верхний шестнадцатый. Распластавшись по дверке, размышляю, почему так тяжко на душе и как избавиться от этого скотского чувства, выбивающего из колеи. Пропускаю момент, когда двери открываются, и едва не выпадаю наружу. Макс мои пируэты рассматривает без особого интереса, открывая дверь и пропуская меня внутрь.       Бываю я здесь нечасто, больше по работе, когда шеф болеет и ему приходится отвозить доки на дом, или бужу эту пьянь после запоя на встречу, которую он не может пропустить. Личность у Максима довольно характерная, другого и на хуй пошлет, и за дверь вышвырнет, а я же как с тефлоновым покрытием — с меня все стекает, да и сдачи дать могу, ему это даже нравится, некий порыв садомазохизма по отношению к нам обоим.       — Ты изменился, — швыряет мне в грудь папку с листами, я всем своим существом хочу ее отшвырнуть обратно, но ответственность берет свое, и я пролистываю документы. Хотя кого я обманываю! Ни черта не вижу — внимательности ноль.       Максим стоит надо мной, пока, скатившись по стене на корты, верчу бумаги. Непривычно простой, без брендовых костюмов и туфель, которые не перевариваю, но ему идут, бесспорно. В обычных мягких темных штанах цвета горького шоколада и хлопковой такой же футболке.       — Постарел? — делаю предположение, задирая голову и скептически изгибая бровь.       — Обнаглел, — поправляет с раздражением, склонившись к полу, сжимает в кулак мою куртку и ставит меня на ноги.       — Я такой же, — защищаю себя, хотя и смысла в этом нет. Он правду сказал — борзею, даже сейчас, отвернувшись, когда наклоняется к моим губам, чтобы поцеловать.       — Сейчас и проверим, — усмехается недобро и толкает к стене, у меня чисто машинально голову откидывает назад, ударяюсь затылком, и пока пережидаю вспышку неприятной боли, он тянет замок ветровки вниз, сдирает ее с рук и сразу хватается за ремень, расстегивая его и выдергивая из шлёвок, как будто он мешает и так снять штаны.       Мы никогда не мерились силами всерьез, наши потасовки в офисе в расчет не беру, там оба знаем грань, но, по моим ощущениям, он сильнее, и дело не только в разнице в росте или в том, что он массой больше и постоянно в спортзале, хотя и не перекачан, но такое чувство, что в руках у него нечеловеческая сила, а если взять во внимание блеск темно-карих глаз, отливающих медью, то порой кажется, то он владеет гипнозом.       Руками по бедрам, сжимает ткань светлых джинсов, обхватывая за зад и с силой сжимая ягодицы, словно проверяя, все ли на месте. Прижимает к стене, хватает за руку, заводя ее мне за спину, второй, держит подбородок, разворачивает к себе и целует. Сминая губы, практически силой заставляет отвечать, языком цепляя мой и посасывая его. Рукой по пояснице, ниже; одумавшись, снова резко вверх, прогибая меня в спине, чтобы еще ближе. Не нежничает, берет, что хочет, стаскивая с меня футболку, и, отшвырнув ее к ногам, отходит на шаг. Рассматривает. Плечи, грудь, торс, бедра, кивая головой на пах. По его немой просьбе расстегиваю ширинку, приспуская джинсы вместе с бельем. И только убедившись, что засосы сошли, тащит меня за руку в спальню, прямо на хозяйскую кровать. Вот почесть-то!       Роняет на живот, сдирает остатки одежды, не брезгует даже носками, со своей одеждой поступает так же. Встает позади, хлопнув по ягодице, поднимает меня, надавив сильнее на шею, требует прогнуться, расставив бедра шире, чтобы ему было лучше видно. Тянется за смазкой, выливает ее мне между ягодиц, размазывая по кольцу мышц и яйцам, играет с ними, сжимая в горсть. Когда пытаюсь отстраниться, заламывает мне руку и ничего, кроме как быть в той же позиции, не оставляет.       Растягивает нежно и в то же время пошло. Толкаясь пальцами в горячую дырку поочередно, сгибая их внутри, играет двумя, увеличивая еще на один; когда происходящее начинает распалять не на шутку, от неудобной позы затекаю, хочется ускорить, хочется уже почувствовать тот кайф, который непременно последует, но в этот раз он тянет, словно оголодавшее чудовище играя с телом, причем делая это с некой животной испорченностью, зажимая жертву в рамки и не давая мне и пикнуть, потому что пошевелиться не могу, не то что взять инициативу в свои руки.       — Слишком напряжен, — шлепает меня по бедру, отпуская руку, но лишь для того, чтобы удобнее встать между моих ног. — Стоило тебя напоить? — спрашивает, пристраиваясь сзади и толкаясь внутрь. Проталкивая сначала головку, ждет, наблюдая, как, уткнувшись рожей в покрывало, ртом глотаю воздух, и уже потом плавно продвигается на всю длину, раздвигая ягодицы, чтобы ему было удобнее.       Вжавшись в бедра, подается назад, ладонью проходясь по спине, и, сжав затылок, разворачивает мое лицо к себе, большим пальцем стирает с губы слюну, улыбается одними губами и резко толкается вперед… следом еще… и еще… толчок за толчком наращивая темп. Под хлопки бедер о мои ягодицы и хлюпанье смазки трахает так, пока ему не надоедает и он не опрокидывает меня на бок, забросив мое бедро себе на ногу, и продолжает уже в этой позе, сминая в руке мои член и яйца, постанывая от удовольствия и не осторожничая, до синяков сжимая тело, фиксируя, как ему вздумается, чтобы еще глубже, резче, до крика, пока у меня из глаз не брызгают слезы. Кипятком обдает от затылка и ниже, резким потоком от колен, болезненной дрожью выше, прихватывая низ живота и сильнее через член, яйца сводит судорогой. Я вцепляюсь в руку Макса, почти кончая, на грани безумия ору на него: «Сильнее!» И сам не рад, когда подкатывает оргазм, потому что вытраханное тело все огнем горит, его старание боком выходит, потому что после волны экстаза становится нехорошо, усталость и физический дискомфорт дают о себе знать. Я почти готов начать на него орать, но вместо мата этот сукан целует меня — я и так дышать не могу, а он все никак не отъебется и только продолжает мучить, моей рукой надрачивая себе, пока не заливает мне бедра.       — Если хочешь — останься, — накидывает мне на бедра покрывало, открывая окно и впуская в помещение свежий воздух.       — В другой раз, — отмахиваюсь от него, по новой изучая принесенные им бумаги.       — В какой раз? — прильнув к стене возле окна, курит взатяг, растрепывая короткие волосы, теперь стоящие дыбом. Я медленно выдыхаю.       — Макс, чего ты хочешь? — спрашиваю откровенно, плюнув на работу — если уж начальство забило, то чем я хуже… а взглядом уже зацепил заковыристый пункт.       — Тебя.       — Только что трахались.       — Я не о том.       — Если ты сейчас начнешь про серьезные отношения и любовь до гроба — меня стошнит, — скидываю покрывало и тянусь за шмотками, быстро одеваясь. — Нам не по пятнадцать, — еще громче, вставая напротив, и также хватаясь за сигареты. Руки дрожат, и он сам прикуривает мне, прикрывая окно.       — Дело не в возрасте, а в нежелании быть одному.       — Это благотворительная акция? Не хочешь, Миша, жить один — так мы тебе устроим весь тот же пиздец, что у тебя есть, только теперь ты еще будешь стирать чужие носки, тебе же своих мало.       — Миха, не истери. Я просто предложил.       — Что предложил? — не въезжаю и понимаю, что перебарщиваю, но он смотрит трезво и меня понимает правильно, а я устал все держать в себе.       — Попробовать серьезно, — тушит окурок, забирает мой и полностью закрывает окно, дождь накрапывает.       — Это как? Свидания, романтика… Макс, я не под то заточен, ты же знаешь. Давай оставим все как есть.       — Я тебя не заставляю и не уговариваю, но ты подумай, просто прикинь, что ты теряешь, идет?       — Лучше бы ты орал на меня, чем заставлял думать, — признаюсь честно, разворачиваясь спиной и уходя одеваться.       — Работа у тебя такая, — тянет мне куртку, помогая застегнуть. — К тому же… — задумывается, осмотрев мою кислую мину, — я рядом, а ОН — нет.       Я думал над его словами, пока ждал лифт, пока ехал в нем, пока шел к машине и молча курил, дожидаясь момента, когда смогу в трезвом уме сесть за руль. Когда понял, кого он имел в виду, у меня затряслись руки и защипало в носу.       …надо позвонить Степе… СРОЧНО!..