Любовь без тормозов - авария

      — Что празднуем? — расшнуровав кроссовки и скинув куртку, подхожу вплотную, а он смотрит так, будто я ему в год блокады хлеба не принес, хотя обещал. А я никому ничего не обещал. И никому ни хуя не должен.       — Не празднуем, — пожимает плечами, пряча руки в карманы, — тупо пьем.       — Хорошее дело, мне тоже налей, я сполоснусь пойду, — привстав на носочки, чмокаю его в лоб и ухожу мыться. Делаю все с дотошностью медработника: моюсь, бреюсь, меняю джинсы на свободные спортивки и толстовку, что-то мне подсказывает, что долго я тут не задержусь. Как знал. Когда покидаю ванную, Даня как раз выходит за дверь. Один. Угашенный почти в ноль.       Тупая злость пробивается наружу вспышками. Из комнаты вылетает растрепанный Степа и сталкивается со мной.       — Я сам! — рявкаю на него и первый выскакиваю за дверь. Чудо упитое ловлю между первым и вторым этажами. Оно считает вслух ступеньки, икает и норовит врезаться в стену. Это было бы забавно, я бы даже блеснул юмором, разбавив атмосферу, если бы не был так взвинчен.       Одна надежда, что его автопилот спилотирует к дому, потому что я понятия не имею, где он живет и куда его вообще понесло. Идем молча. Он переваривает пережитое и выпитое, я слежу, чтобы его не заносило на поворотах. Петляем по темным улицам незнакомыми мне дворами. Холодает. Позади слышится шум и возня, у арки в паре метров от нас заунывно воет собака. Настроение скотское.       И я ведь понимаю, что он забухал из-за меня. Нутром чую. Что не готов он был к тому, чтобы с кем-то сблизиться. Что мой уход воспринял как отказ, что загулять я мог. Конечно, докажи, что ты на работе, ведь город чужой, а то, что у нас филиалы по всей стране, не ебет никого (и да, я реально мог заблядовать). И что-то внутри у него такое болючее вертится, затмевая разум. И успокоить его не могу. Даже пробовать не стану, потому что скоро соберу вещи и уеду, возможно, никогда не вернусь. Потому что жизни у нас разные. Потому что его — тут, а моя — там. Потому что наши миры могут вообще больше не пересечься, и я буду этому рад! Не хочу проблем, обязательств, страданий и обоюдных упреков о бесцельно проебанных годах. Не хочу делать никому больно, а буду. Не хочу влюбляться и даже думать об этом, и все это он читает по моим глазам, когда жду у киоска, пока нерасторопная продавщица рассчитает меня за сигареты, проверит зажигалку, отдаст сдачу…       До его дома мы все-таки добираемся. С трудом, но все же. Даня упрямо отказывается пускать меня к себе, и в квартиру я его заталкиваю силой. Бесит. О том, ждет его кто-нибудь дома или нет, не думаю, если буду мешать — уйду, а пока… Пока его начинает тошнить, плохеет на глазах, и я успеваю содрать с него толстовку и затащить в ванную, согнув над унитазом, прежде чем его выворачивает.       Врубаю воду, умываюсь сам, умываю невменяемого Даню, когда ему вроде полегче становится. Парень в бессознательном состоянии — не видит и не слышит ничего вокруг. Но в редкие минуты просветления старается меня выгнать, закрывается, строит из себя опороченную невинность, шлет на хуй, и я бы уже пошел, но больно паршиво он выглядит. Черт знает, что меня тут держит, но как веревкой привязало, и узел не распутать.       — Сиди и не дергайся, пока я тебя в твоей же блевотине не утопил! — Нервы мои не железные. От блеска ярко-красной плитки в санузле рябит в глазах и немного кружится голова. В аптечке, что за зеркалом, нахожу марганцовку, бодяжу до слабо-розового и заставляю пить. Самого тошнит только от взгляда на этот раствор, и сладость от марганца остается во рту. Он выпивает половину и снова складывается пополам. Придерживаю за острые плечи, ношусь с полотенцем; под конец, сдирая испачканную одежду, силой загоняю его под душ и мою целиком, иначе не отпустит. Разглядываю при хорошем освещении дрожащее тело, шрамы на животе и правом боку, росчерки белых нитей, что расписали бедро почти до колена, незаживающие линии, изуродовавшие запястья, — несправедливо. Слишком молодой. Слишком глупый. И красивый. Смотреть, как по втянувшемуся от холода животу стекают струи воды от душа, как плечи и руки покрываются мурашками, когда вожу по ним намыленной мочалкой, а он, опустив голову, косится на меня из-под челки и не видит толком, но чувствует, тянет руки и обнимает за шею, задержав дыхание, а я так и стою весь в пене, в воде и в нем, растворяясь до основания.       Небольшая, порядком захламленная двухкомнатная квартира пребывает в творческом беспорядке. Одна комната полупустая с компьютерным столом, вторая похожа на спальню, по крайней мере, туда я его и укладываю, все еще трясущегося, уже в полусне, но помирать не собирающегося.       Возвращаюсь в ванную, навожу порядок, ополаскиваюсь сам, забросив на ходу его шмотки в стирку. Плетусь на кухню. Чисто. Даже стерильно, как будто тут не готовят совсем, просто-таки диссонанс с остальным хаосом. В холодильнике кроме майонеза, хлеба и пельменей ни черта нет. Как и у меня аппетита. Курю в форточку. Думаю, зачем оно все это надо и что, пока не поздно, пора завязывать. Думаю, думаю, а спать иду все равно к нему. Не могу отказаться. Как наваждение.       Утро начинается со стонов. Болезненных полуживых стонов, от которых даже мне становится не по себе. Данька корчится на краю разобранного дивана и, если судить по его судорогам, пытается встать.       — Миха, пусти, — просит жалостливо, хватаясь за голову и сворачиваясь в клубок. Растрепанный, горячий, все еще помятый… Я точно извращенец, но он мне кажется соблазнительным даже в таком виде, а вчерашнее непозволительное поведение так и подстегивает к наказанию. — Меня сейчас вырвет, — уже угроза. Перехватив его поперек торса, так и лежу, придерживая за худое бедро.       — Не вырвет, — смилостивившись, присаживаюсь и тяну его за собой, помогая принять вертикальное положение, — нечем. Все, что можно, ты вчера изрыгнул. Открыл, так сказать, свой внутренний мир…       — Заткнись, — просит, мучаясь от стыда. Испытывать чувство вины в двадцать пять — это нонсенс, но выглядит мило.       — Ни за что. Ты мне полночи мозг ебал. — Я не стал рассказывать, что беготня туда-сюда была продолжительной, что чуть не уснули в ванной, потому что кто-то боялся уходить от сортира слишком далеко и, пригревшись у меня на груди, задремал, правда, ненадолго… И к тому моменту, как он успокоился, я сам хотел его утопить в том унитазе.       Даня повернул ко мне лицо, состроив страдальческую мину. Лямка от майки сползла с одного плеча, сейчас слишком напряженного.       — Ты пьяный — отвратительный! Еще хуже, чем я! — Добивать так добивать.       — Не надо было со мной возиться, я об этом не просил.       — Лучше было бы, если бы ты разбил голову о кафель?       — Ну, до этого дня я же как-то дожил самостоятельно!       — Вот и я удивляюсь!       Из магазина я возвращаюсь в приподнятом настроении, повода особого нет, но мне почему-то хорошо. Зеленый Даня сидит на кухне, прижавшись к холодильнику. Отпаиваю его пивом, он попутно хлещет какое-то лекарство и заверяет, что все у него будет хорошо и мне не обязательно с ним сидеть. Да кто бы его спрашивал! Уже уложив обратно на диван, не могу себе отказать его потискать, прямо там и обнимаю, затаскивая на себя, с вполне конкретным предложением: «Иди ко мне». И он идет, упрямо пряча губы, все еще чувствуя неловкость, а я… Да какая там неловкость! Все тело гудит и трансформируется в каменное изваяние. Податливое, лениво-беспомощное состояние Даньки только провоцирует взять над ним власть. Но долго возиться у меня и не получается, звонит Степа, просит помочь, приходится срываться. Он провожает меня тяжелым взглядом, все время отворачивается, не хочет показывать, как ему тяжело.       — Вечером зайду проверить — живой или нет, — сообщаю, уже шнуруя кроссовки и распихивая добро по карманам. Так не вовремя звонит Макс.       — Не надо, Миш. — Виноватая моська зарылась в ворот свитера. — Чего будешь мотаться? Я позвоню вечером Степе. — А сам на меня смотрит глазами ребенка, у которого конфету отобрали. И мне же уходить не хочется, а надо. Вот чувствую, что надо остыть, переключиться, отвлечься от сумасшествия, в которое меня втягивают.       — Сам разберусь, — шикаю на него, хотя злюсь на незатихающий рингтон. — Все, ушел.       Выскочив за дверь, беру трубку и на ходу начинаю орать на Макса. Ору долго, с толком, с чувством, с расстановкой, где-то на краю сознания соглашаясь с внутренним голосом, что всей этой каждодневной суеты мне не хватает. А самое паршивое, что это знает и Максим.       — Мне кажется, ты совершаешь ошибку, — голос Степки сейчас хуже жужжания мухи, потому что ту хоть отогнать можно, а этот если начал читать лекцию, то не остановится, пока не скажет все, что хотел.       — Да ну? — Кошусь на полупустой стакан виски, сползая еще ниже. Внутри так тепло согревает. Так мягко греет. Это мысли, и скорее всего, об одном конкретном человеке. Но я предпочитаю думать, что это все же батарея.       — Это не надо ни тебе, ни ему. — Степка растрепанный, уставший, трезвый абсолютно, но в то же время слишком обеспокоенный. Тяну ему стакан, он забирает, а содержимое выплескивает в раковину и также сползает ко мне на пол, чтобы лицом к лицу. — Мих, послушай меня. — Хочется закрыть уши, хочется убежать. — Я знаю тебя. Знаю, чем ты живешь, чем дышишь. Я даже знаю почти все твои уязвимые места. — Треплет светлые волосы и обреченно закатывает глаза. — То, что ты сейчас творишь…       — Что я творю? — Кручу в руках зажигалку, перед глазами все плывет.       — Ты сделаешь ему хуже.       — Чем?       — Всем! — сначала орет, а уже потом закрывает себе рот и прислушивается — не разбудил ли кого.       На кухне не горит свет, за окном темень полная, его белая рубашка в этом хаосе из эмоций и бардака смотрится нелепо. А еще нелепо смотрюсь я, не на своем месте.       — Я знаю, что ты умеешь гасить в себе любые чувства, что как привязался, так можешь и забыть, что никого близко к себе не подпустишь, а он другой. Другой, понимаешь? И за него мне страшно. Он слишком эмоционально нестабилен, слишком нараспашку, если уж кого подпустит. Мих, ты-то переживешь, для тебя это все развлечение, ничего серьезного, а ему как потом жить? У него и так последний роман тяжело закончился, почти вместе с ним.       — Ты думаешь, он этого сам не понимает? — рассуждаю спокойно, даже не повышая тон. — Ему не пять лет, он прекрасно осведомлен, что я залетный и скоро уеду. Не те времена, чтобы сидеть и ждать годами, когда мне отпуск выпадет и я смогу его навестить. У него так же, как и у меня, одна жизнь, и в ней хочется быть хотя бы относительно счастливым. Нет ничего плохого в том, что сейчас я могу доставить ему удовольствие.       — Миха, — Степка смущенно отводит глаза.       — Да, представь себе, мы не крестиком вышиваем сидим. И это замечательно, потому что надо и ему…       — Что ему надо?!       — Чтобы выебали хорошенько, чтобы из застоя вышел. И мне тепло его надо. Только я осознаю, что это временное явление. И он поймет. Я его влюбляться в себя не прошу.       — Ты рассуждаешь жестоко.       — А правда всегда жестокая. И не любит ее никто.       — Вот поэтому и тебя никто не любит.       — Это взаимно.       Данька звонил Степе еще вечером, спрашивал, как мы и чем занимаемся, сам же уверял, что все у него хорошо. Верилось мне в это с трудом. Впрочем, завтра я узнаю, каково ему сейчас, потому что повторил его вчерашний подвиг — забухал, и признаю, печень моя не переживет такого отпуска.       Я опять стою перед его подъездом, опять весь нараспашку и опять не уверен, что мне это надо, но, черт подери, как сильно бьется сердце!

От автора

      Примостившись на подоконнике, Данила в растрепанных чувствах наблюдал, как ночь пожирает всех и вся на своем пути. Небо, хмурое и пасмурное, повисло совсем низко — кажется, протяни руку ввысь и сможешь ощутить его прохладу, как замерзшие пальцы прорываются сквозь эту мокрую грязную вату, собирая на коже сырость и смог улиц. Примерно то же он ощущал у себя внутри. Вязкое, липкое зловонное болото, в которое шагал все быстрее, ныряя в глубину и не замечая, что воздуха уже не хватает, горло перехватывает, в глазах слезы, в груди невыносимая тоска, которая не дает усидеть на месте. Что-то менялось. Менялось кардинально, так быстро и невозвратимо, что Данила не успевал реагировать, а просто жил, позволяя совершать с собой все это.       Поначалу ему казалось, что заезжий взбалмошный пацан всего лишь симпатичная картинка, такой же, из массы тех, кто обаянием может достигнуть многого. Улыбкой очаровательной, длинным языком, удержать который не может даже сам его хозяин, цепким прямым взглядом. Но все так быстро поменялось, будто в другом человеке ты стал видеть не себя, а, к своему удивлению, самого человека. Настоящего! С душой, хоть и в клочья, со своим мировоззрением, очень схожим с твоим, и как бы Даня не боялся, до этого пережив тяжелое расставание, как бы не отталкивал все это время людей, ему стало так восхитительно легко, потому что нет фальши, нет лжи, нет предательства! Только вот и самого этого человека в твоей жизни тоже нет.       Правду говорят: есть люди, с которыми невероятно легко, но и без них легко тоже, а есть те, с кем невыносимо трудно, но и без них жить невозможно. Сейчас он испытывал именно эти чувства, и тем горше было осознание, что Миша принадлежать ему не будет. Не потому что это адская мука для обоих, а потому, что не захочет этого сам, о чем дал понять с первой их встречи. По крайней мере, это было честно.       А пока Данила с детской наивностью и верой в чудеса ждал, что тот свое обещание выполнит, придет. Только вот зачем?..       В этот момент раздался грохот в подъезде. Даня вздрогнул, соскакивая с подоконника, уж больно звук был оглушающий и даже на слух болезненный. Открыл дверь и узрел ожидающий сюрприз. Не очень такой приятный, нетрезвый, улыбающийся до ушей и на своем примере доказывающий, что гравитация — это хуйня.       — И почему мы не спим? — выдал Миха, собирая последние усилия, чтобы казаться серьезным. — Время видел?       Данила новым взглядом разглядывал сие творение, которое, спрятав руки в карманы, задорно покачивалось. И молчало. Задумчиво, внимательно осматривая пришедшего. И все было не так! Виной тому послужил алкоголь, а когда Даня понял, что так сильно его напрягает, руки непроизвольно сжались в кулаки.       Михаил был беззащитен. В своей открытости, в данном состоянии, общаясь с конкретным человеком, беззащитен как младенец. Он перестал закрываться, и да, Даня понимал, что так бывает не всегда, но, глядя на него такого, ничего кроме мысли «валить и трахать» в голове не задерживалось! Раскрасневшийся, распахнутый настежь, в майке в облипку, помолодевший, с остекленевшими полуприкрытыми глазами, замерзший и запыхавшийся — потому что, скорее всего, бежал, — кусающий губы, расслабленный, какой-то совсем свой…       — Ты не один? — В голове Мишки произошел резкий всплеск трезвости и его посетила мысль, от которой голову склонило к плечу, взгляд изменился, стал жестче.       — Угу. — Даня пребывал в опасно-неконтролируемом состоянии, когда хотелось просто отпустить себя, только пока он не был уверен, что объект его тайных желаний, которого он мысленно уже несколько раз отымел прямо на лестничной клетке, этому обрадуется. — Третьим будешь?       Мишка зло усмехнулся. Но прежде чем успел ответить, его уже догнали.       Степка и его друг Андрей — тот самый бесстрашный ВДВшник — забрались на пятый этаж, переводя дух. Миха страдальчески закатил глаза. Его новый кошмар — Андрей, который неожиданно решил подружиться, причем так тесно, что хоть в ЗАГС, только снимай штаны. Миха такого внимания не оценил, пару раз рявкнул как следует, но это же ВДВ, это же как головой об кирпич, только кирпич и пострадает. Поэтому сейчас на плече Михи повис Андрей, с улыбкой нашептывая, что очень хорошо, что они его нашли.       Даня напрягся.       Степа, уловив настроение собравшихся, едва не схватился за голову. Еще передраться из-за пацана всем не хватало, тем более его друзьям, тем более из-за Михи, который сам кому хочешь врежет, хоть всем, да прям сейчас… хотя нет, сейчас, в тепле, Мишку стало накрывать повторно, и даже контроль над собственными частями тела давался с трудом.       — Ну что? — Андрей обратился к Мишке, хотя смотрел в упор на Даню, с вызовом смотрел. Миха откинул под давлением чужих пальцев голову назад, сам пошатываясь, в черепушке начались «вертолетики», а лица слились в одно полупрозрачное месиво. — Посмотрели, попроведали, жив-здоров, пошли домой, в люлю пора.       Какой-то сотой долей мозга Миха знал, что что-то идет не так, что так быть не должно, и руки, хоть и сильные, но причиняют неудобство. Тело, наоборот, вибрировало от легкого предвкушения, только эти два факта никак не были связаны, вот что настораживало. Дернувшись и сделав пробный и очень неуверенный шаг, уткнулся в плечо Данилы, хватаясь за его футболку на боках. Разница в росте в пару сантиметров позволила Дане наблюдать, как вытянулись лица остальных собравшихся, как заблестели злостью соловьи глаза Андрея, как повело лживой улыбкой вспыхнувшее лицо.       Руки уверенно сомкнулись на пояснице у блондина, внутри фитиль, что вел к взрыву, замедлился, но тлеть не перестал. Хотелось, чтобы все посторонние ушли, чтобы не видели, что происходит между ними двумя, пускай это и будет мордобой. Этого хотелось так сильно, что можно было прочитать по лицу Данилы предельно четко.       Мишкины руки забрались в задние карманы свободных домашних джинсов хозяина квартиры и прочно обосновались там.       — Мальчика стоит уложить в кровать, — заржал Андрей, цепляя Мишу за капюшон ветровки и игриво подтаскивая к себе. Мишка в этот момент крепче вжался Даниле в грудь, у того как перемкнуло, и в следующую секунду буквально за мгновение он отшвырнул руку слишком настырного кавалера. Которого Степка с трудом успел перехватить, вжимая плечом в стену. Андрей недобро оскалился. Инстинкт защищать свое сработал, только теперь это своё задергалось с настырным вопросом: «Кому въебать?»       Андрей еще некоторое время возился, пока Степка его не придавил авторитетом и силком не спихнул по лестнице, злясь и на себя, и на Мишку, и даже на Даню, что сам позволяет с собой так поступать.       — Утром зайду, — крикнул Степка, шагая след в след за оборачивающимся другом, Даня только хмыкнул, запуская гостя к себе и хлопая дверью.       Его выдержки хватило ненадолго. Совсем немного он строил из себя заботливую курицу-наседку, помогая Михе стянуть ветровку и кроссовки, провожая в ванную комнату, а когда тот согнулся над раковиной и сунул голову под кран — в глазах потемнело.       Вспышками.       Вот он наклоняется сверху, обнимая за пояс и притираясь ближе. Мишка возмущается, что не в адеквате, хлещет ледяную воду, обливаясь с головы до ног.       Давление жестче. Оторвав от живительной влаги, поворачивает мокрого к себе, прижимаясь к холодным влажным губам, напирая всем весом, сжимая так крепко, что рук поднять не может, целует глубже, напористее, воруя дыхание и прижимая к стене, не давая упасть, когда у Мишки подкашиваются колени.       Мысли вразлет, перед глазами образ полуголого, слабо сопротивляющегося соблазнительного тела, принимающего, как пластилин, любую навязанную форму. Слишком послушный. Слишком доступный. Это злит, ранит, это возбуждает и бесит одновременно.       Спиной к себе, руками по прессу, через грудь, царапая маленькие розовые затвердевшие соски и сжимая их сильнее чем следовало бы, но от этого еще ярче слышится стон. Теснее к ягодицам, пальцами по-хозяйски между ними и глубже, лишь смочив их слюной, проверяя, насколько тот узкий, неподготовленный, нетронутый, хотя до этого билась вместе с пульсом мысль, что вечер у него прошел зажигательно. От этого еще сильнее хотелось самому опорочить на вид безгрешное тело.       Распластанными ладонями в кафель, дыхание конденсатом остается на плитке, прогнутая в пояснице спина покрылась потом до самых ягодиц, в которые сейчас так жестко впиваются пальцы. Не дернуться. Не отстраниться. Только принимать, стонать, дрожа от особенно глубоких движений, поднимаясь на носочки, чтобы задеть именно там, где вспышками салюта разносятся яркие всполохи, от чего подгибаются колени и приходится заваливаться назад, упираясь в твердую грудь позади, чтобы найти опору. И не получается перестроиться, можно только принять все, что дают: каждую ласку, каждый поцелуй, касание, что теплом топит и теряешь дар речи; от частого дыхания сводит спазмами грудь, член болезненно ноет, и легкая боль, сопровождающая каждый толчок, сливаясь в одно целое, разносит тебя на кусочки.       Стон, выдох, просьба или приказ — уже не разобрать. В воздухе вместо кислорода слишком сильная концентрация феромонов, от запаха секса кружится голова.       Даня, не жалея своего любовника, разукрашивал его тело следами страсти, царапинами помечая маршрут своих ласк, а засосами самые соблазнительные места; метил, клеймил, чтобы запечатлеть себя хотя бы ненадолго на изнывающем от желания теле. И целовал, ласкал, крепче обнимая, в минуты затишья даря всего себя. А потом все по-новой, только в глаза заглянув невинно-полупьяные, только услышав вместо сбившегося дыхания стон. Сильнее, резче, глубже, до криков, до боли, до трясущихся мышц, сползая на пол, загибая, роняя на грудь и уже так, без рук, доводя до оргазма и его, и себя, а после вылизывая рот и лицо, прося прощения, отнимая и так последний кислород, сжимая крепче, до удушья, и извиняясь без конца за то, что сорвался, что не спросил, имел ли на это право. Трезвый! Абсолютно трезвый, а попроси на ноги встать — не сможет. И объяснить, почему сейчас так паршиво и так хорошо одновременно и куда от этого чувства деться — он тоже не мог.