Любовь без тормозов - авария

Миша

      — Да, я так решил, — отвечаю на его холодное «Уверен?», вдобавок киваю, поворачиваясь назад и встречаясь взглядом с Данилой. — Ты поймешь, что так будет лучше.       — Тебе — возможно, — бросает с обиды и вешает трубку, я мобильный ставлю на беззвучный и откладываю на подоконник.       Медленно вдыхаю и еще медленнее выдыхаю.       — Я пытался завести отношения. Признаю, — тяну к нему руку, он с неохотой, но идет. — И это было даже неплохо. Но не мое. Поэтому и позвонил. Доволен?       — Ты вообще себя не видишь в отношениях?       — На расстоянии? — Прижав его к себе, глажу по острым лопаткам, спускаясь на поясницу.       — В целом.       — Скажи прямо, чего ты от меня хочешь?       — Не чего, а кого. Тебя.       — Хорошо. Сдаюсь. Капитулирую. Отказываюсь врать и себе, и тебе. Я твой. Забирай с потрохами. Что дальше?       — Ты сможешь не трахаться с другими?       — Месяцами? Не уверен. А ты? — В этот момент он посмотрел на меня с такой детской обидой, что мне стало стыдно. Прижав его крепче, закрываю глаза, пряча лицо у него на плече. — Даня, я не тот, кого ты воссоздал у себя в голове. Я — это я. Со своими недостатками, привычками и особенностями. И мириться тебе придется со мной таким, если хочешь оставаться рядом, а не жить в мечтах.       — Хочу, — кивает, носом трется о мои волосы и обнимает в ответ.       — Тогда наберись терпения, — прошу серьезно, представляя, во что это выльется.       Как знал! Буквально с первого дня начинаются масштабные действия. Я сутками пропадаю на работе и ни черта не могу с этим поделать. Когда приезжаю ночью или под утро, он не спит — сидя над моим компом, мониторит интернет, погрязнув в переписке с кем-то, кто мне уже не нравится. Не задает вопросов, где я был, но всем своим существом чувствую, что ревнует и бесится, а я как успокоить его — не знаю.       Все усугубляет Макс. Не специально и даже неосознанно, но всегда будучи на связи, даже когда я беру Даню с собой на выезд, там они и встречаются. Макс в своей скотской манере безразлично фыркает, уводя меня знакомить с новым составом коллег, Данила молча сидит в машине, а потом смотрит на меня так внимательно, что мне не по себе становится, и, выдохнув, как перед погружением, выдает: «Он тебя любит, да?»       Объясняю, что мне фиолетово, что он любит, что своей жизнью распоряжаюсь сам, и только после того, как я выматываю его в постели, он ненадолго переключается.       Все время ловлю его задумчивый туманный взгляд. Он постоянно что-то перемалывает в себе, а когда я пытаюсь вывести его на разговор, рычит и злится. Начинаем ссориться. Быстро отойдя, иду мириться первым. Он стоически терпит мои нападки, отзывается так же преданно на ласку и вскоре прощает все, но спустя некоторое время я вижу ту же тяжесть во взгляде, скованность в движениях, будто он боится меня трогать, и меня это выводит из себя.       Последней каплей стало появление Арины и Темки, ее сумбурное объяснение, что ей надо уехать… «Ах, ты не один, пидарас проклятый… Сына, не смотри!.. фу, мерзота!.. Чтоб ты сдох, и пидарас твой тоже… Идите вы на хуй оба!.. Сына ты больше не увидишь!» А тебя, сука, вообще никто ко мне не звал, это мой дом!!!       Потом командировка, работа, ночная смена, и я не смог объяснить, почему зам работает ночью, да еще и с начальством у него дома, а мы правда договора разбирали, Макс даже не пытался тронуть меня, потому что не дурак он, а реально хороший мужик.       Потом был секс, такой, что до сих пор звездочки в глазах, а утром я проснулся один и проклял каждый свой раз, когда оставлял его так же, потому что это реально больно, обнаружить себя брошенным, на хуй не нужным, один на один со своими чувствами. И я ревел, признаю, сидя напротив зеркального шкафа в коридоре, на котором была приклеена записка:

«Ты был прав. Я лишний в твоей жизни и пока не вмешался, все у тебя было хорошо. Прости, что влюбился. Будь счастлив, ты этого заслуживаешь. Твой Данила.»

      А теперь мы плавно подошли к тому, с чего начали: опять трасса, опять рябит в глазах от опостылевшего черно-белого пейзажа. Опять куда-то еду, сам не зная зачем. Грублю со скоростью. Мысли вразлет. Руки трясутся. Но еду. Это в последний раз. Пора принимать решение.       Всю дорогу перед глазами его запястья, перечеркнутые шрамами. Ошибки молодости — говорил он со смешком, пряча кисти в рукава. Шрамы на пояснице, на боку, на бедре — я знаю их все и смогу даже нарисовать, если потребуется, но все это неважно, хотя он и чувствует неловкость, когда касаюсь их губами или пальцами. Мне кажется, они до сих пор болят. Болит не кожа, а воспоминания, те, что оставили их, и не уверен, что смогу заменить их собой, по крайней мере, надеюсь, что к этим меткам не добавится еще одна, напоминающая обо мне.       Припарковавшись возле Степкиного дома, застаю неприятную картину. Степа держит пьяного в ноль Данилу, одновременно переругиваясь с Игорем, его бывшим несложившимся хахалем, все это слишком эмоционально, неприемлемо для моей расшатанной нервной системы. Глушу двигатель, Степка на звук реагирует, пихает Данилу в бок, тот лениво ведет головой, и по глазам шальным вижу — начинает трезветь. А я дверью хлопнул, закрыл аккуратно, шагов двадцать, замах, легкий удар точно в переносицу, крики, вой, кровь каплями на асфальт, но все это мелочи.       — Я предупреждал: рядом с ним не появляться, — констатирую спокойно, присев на корты перед плюхнувшимся на скамью своим черненьким, рассматривая его поцарапанную физиономию и делая вывод, что вмазал не зря, но мало. Спиной поворачиваться не боюсь, Степка прикроет, хоть он со мной и не разговаривает.       — Он сам мне позвонил, — защищается Игорь, я так и сижу, наблюдая, как на миловидном, хотя и немного бандитском лице стыд мешается в коктейле эмоций со страхом, непониманием и предвкушением.       — Малыш, — подмигиваю Даньке, склонив голову вбок, — а ты ли не ахуел, м?       Он бессвязно мычит, от нервов, от пьянки, от себя самого; пережрав эмоций, не справляется и просто смотрит, хлопая пушистыми ресницами.       — Сам пацана довел. В предынфарктном состоянии по скорой увозили! — Я к Степе резко поворачиваюсь, тот, Игоря оттолкнув, отдает свои ключи и гонит умываться домой. — Что смотришь? — резче мне, кулаки на руках сжались до синевы на костяшках. — Празднует он выздоровление. Хочешь так? — кивает на него, Данька недовольно на друга косится и тянет пальцы к моим волосам, проходится по короткому ежику, улыбается тепло-тепло и, взорвавшись изнутри, пускает две крупные слезы из глаз.       — Дань, не надо, — прошу осторожно, боясь не то что говорить — дышать и даже двигаться. Тыльной стороной ладони стираю слезы, сжав его колено, и сам вот-вот разревусь.       — Довели, черти, друг друга. Особенно ты, белобрысый.       — Степ, я не хотел.       — А этот, видимо, слишком сильно хотел. — Даня показал ему фак и снова принялся теребить мои волосы.       — Все, жопы в руки и поднимаемся, одного спать уложить надо, второму просто пизды дать.       — Если ты то уебище не уберешь из хаты, я не пойду. Мне срок не нужен, — перехватываю Данькину руку и тяну вниз, грея пальцы в своих.       — Сам уйдет. Раскомандовался, — дергает сначала меня, с легкостью ставя на ноги, потом Даню, но куда более аккуратно, даже обидно стало. Но толкнул обоих одинаково, затащив в подъезд.       Поднимаясь по ступеням, придерживаю парня за пояс, он шатко кренится вниз и заваливается мне на плечо.       Прошедшее в разлуке время играет с психикой и скручивает ее в тугой колючий шар, переворачивая все восприятие. Он снова подстрекает меня, подливает масла в огонь и делает вид, будто его здесь и нет. Коснувшись моих пальцев, сжимает руку, сразу отпускает, а поздно — разряд уже пошел. Обняв крепче, прижимаю к стене, впиваясь в его губы, и, несмотря на алкоголь, отвечает так, словно пил из нас двоих я, по крайней мере, ноги сильнее подкашиваются именно у меня.       — Я сказал — домой! — шипит похлеще гадюки Степан, оттаскивая меня за шиворот и толкая вверх, чуть не уронив. Данила, подняв руки в знак примирения, сам телепает за мной, в глаза не смотрит, но улыбается — у меня как камень с души падает только от одной его улыбки.       Пока Степа воюет с Игорем, затаскиваю Даньку с собой в комнату, ту самую, где мы первый раз коснулись душ друг друга, и набрасываюсь на него, просто не могу поступить иначе. Он отвечает порывисто, страстно, словно и не было между нами всех тех месяцев, что провели в разлуке. Все такой же: немного скрытный, зажимающийся, когда склоняю к излишней откровенности, мягкий, податливый и в ту же секунду показывающий клыки, напирающий авторитетом и подминающий под себя той необыкновенной внутренней силой, которую чувствую на расстоянии.       Вырубаюсь на пару минут, запомнив время. Словно закрыл и открыл глаза, а время прошло. Даня и Степа на кухне тихо разговаривают, и я бы не подслушивал, но происходящее очень уж сильно касается меня.       — Ты же его лучше знаешь. — Голос Данилы приглушен закрытой дверью, но даже так чувствую, как тяжело ему говорить. — Понимаешь, что я сделал все правильно. Нам вообще не стоило встречаться.       — Вам обоим нужны эти отношения. И да, Миха дурак, взбалмошный, резкий, упрямый до невозможности, но он искренне к тебе относится. Ты же этого хотел. Чтобы взаправду. Чтобы по-настоящему.       — У него семья, ребенок, черт, я даже не представлял…       — В разводе. И Мишка всегда свои отношения от родни скрывал, ему условия ставили: либо ты нормальный, либо сдохни, сука. Дань, если он из этого трагедию не сделал, значит, не винит тебя. Значит, уже сам все решил.       — Думаешь? — усмехается, и мне его усмешка совсем не нравится. — Я видел, с кем он… ну…       — Спит? — помог ему Степа. Как я понял, ему кивнули в ответ.       — Они другие. Не как я. Ну… — Пьяный мозг бунтует и отказывается предоставлять информацию. — Охуевшие все такие. А я…       — А бегает он за тобой, если ты не заметил. — Степа закурил, Даня хлопнул стаканом об стол. — Я не буду его защищать, Миха иногда переходит все границы, но это потому, что иначе он любить не умеет. Не сможет объяснить, показать, донести, он будет брать и делать, и потом когда-нибудь ты поймешь его чувства, а пока просто будь с ним рядом — ты ему нужен даже больше, чем он тебе.       — Почему?       — Потому что если ты, пройдя через все, смог остаться собой, справиться, то Миха с каждым годом становится все злее и агрессивнее, он закрывается от социума. Он не сможет пережить все это в одиночку. Или сопьется, или сколется. Каким бы он внешне сильным ни был, внутренне он все еще пятнадцатилетний мальчишка, оставшийся один на один с миром. Только тебе надо быть сильнее. Не бойся его ломать. Не бойся обидеть, даже если будет орать, потом до него дойдет и он извинится. Сможешь им управлять — сможешь все, приручить ты его уже сумел. Даже до вашего знакомства.       Я за дверью чуть башкой о косяк не ударился с психу.       — Как это?       — А так. Этот говнюк тебя у меня на фотке увидел, полгода мне мозг выносил, кто такой, что за человек…       — А?..       — В тот раз, когда вы познакомились, он не ко мне ехал, а к тебе. Поэтому я тебя и уговаривал быть на днюхе, ты же к родне в деревню собирался, помнишь?       — Вы это подстроили?       — Грамотно спланировали, — резко поправляю его, не в силах больше терпеть этот слив информации. Давай расскажи еще, как фоткать Данилу заставлял, как задолбал вечными расспросами, вытягивая всю подноготную. Друг называется!       Даня с удивлением и легкой обидой уставился на меня, я нагло, как был голый, так и прошел внутрь и уселся к нему на колени, и срать я хотел, что ему тяжело.       — Он тебя сам выбрал, задолго «до»… — Степа заткнулся на полуслове, поймав мой очаровательно-взбешенный взгляд. — И плевать ему было, что ты в отношениях был до этого… — Моя улыбка шире, голос Степы все тише. — И что другие заводить не собирался… — Я наклонился вперед, Даня мне в грудь вцепился, подтаскивая обратно. — Он нагло тебя себе сразу присвоил, эгоист чертов, не оставив выбора. Все, я пошел, ну вас, психов, к черту, сами разбирайтесь! — С детской непосредственностью одарил меня щелбаном и в прямом смысле слова ускакал в комнату.       — Тяжело? — спрашиваю с нажимом.       — Ты не много весишь, — поднимается руками по груди, придерживая за предплечья.       — Со мной тяжело? — еще раз.       — Очень, — признается на выдохе.       — А будет еще тяжелее, когда свои права на тебя начну заявлять, когда душить буду опекой, когда следить за каждым шагом и материть почем зря за каждую переписку, потому что везде опасность вижу. Хочешь этого? — повернувшись к нему и с вызовом глядя в почти трезвые распахнутые глаза.       — Хочу, — кивает, и его уверенность у меня в теле мурашками отзывается. Даня, чувствуя, как реагирую на него, приглаживает их, упираясь лбом в мой лоб.       — Тогда пообещай мне, что больше ни один из нас, даже в ссоре, даже в бешенстве не будет сбегать? Бей посуду, кричи, вызывай ментов или сдай меня в дурку, прокляни — что угодно, но в зоне моей видимости. Обещай!       — Обещаю, — вскользь касается моих губ, у меня все тело зудит, и становится мало его прикосновений. — Миш, — зовет мягко, целуя еще раз, уже по-настоящему. — Если с кем поймаю, я тебе яйца оторву…       — Знаю, — кусаю его за губу, удерживая так, чтобы понял, я не шучу. — А теперь собирайся, мы уезжаем.       — Куда?..       — Домой. Мне на работу надо, а еще пилить хуеву тучу километров.       — Миш… я не могу уехать, — как ушат воды на голову, и сразу резкая, болезненная мысль: я не смогу остаться.       Вырвав себя охреневшего из его объятий, встаю напротив, скрестив руки на груди, и тупо жду. Жду долго, он пилит взглядом стену за мной и отвечать, как видно, не торопится.       — Что на этот раз? — Нервная система трясется и плачет, требует никотина.       — Может, перед серьезным разговором трусы наденешь? — предлагает учтиво, я ему фак показываю.       — Ты там уже все видел. Рассказывай. Женат? Дети? Родители, которых не можешь оставить? Долги? Наркота? Что, блядь, такого, что тебя тут держит?       — Семья, да. Но не только. Я… Мих, ты только пойми правильно, — его взгляд темнеет, он снова закрывается, причем наглухо, не достучаться.       — Степа? — ору в потолок, сползая на ослабевших ногах прямо жопой на кафель.       — На учете он стоит. Руки видел? — Зайдя к нам, кидает в меня моими же джинсами, я под его суровым взглядом решаю одеться.       — Это проблема? — пока воюю с ремнем, теряю слишком много времени, надо было сразу сказать, что мне плевать, я тоже псих, только справка есть, что нормальный, чтобы права дали, а так дурак дураком.       — А разве нет? — тихо спрашивает Даня, подтягивая на стул колени и опуская на них подбородок. В первых сумерках он кажется окутанным дымкой, задумчиво и с паршиво скрываемым беспокойством следит за мной: как дышу, как двигаюсь, как смотрю на него, подмечая любую эмоцию. И у меня волосы на голове дыбом встают от мысли, что он действительно уверен в том, что из-за такой ерунды я могу его оставить.       — Данила, — начинаю по нарастающей, он с первых интонаций начинает улыбаться, прикусывает губу, скрывает свои эмоции — не выходит, я эту заразу насквозь вижу, — не еби мне мозг! — прошу эмоционально, плюнув на ремень и оставив его болтаться так. — У нас тоже больницы есть, я не в тайге глухой живу, где кроме медведей один я такой ахуевший обитаю. В чем сложность?       — Сложность в том, что он под опекой. И чтобы изменить место жительства, ему необходимо согласие родственников, а тебе, как опекуну — согласие своих родных, что они не возражают против такого соседа.       — Какого, блядь, такого?!       — Миш, успокойся, — просит осторожно, вставая на таких же негнущихся ногах, и, подходя ко мне, сжимает плечо, поддерживая. Машинально накрываю его пальцы своими, согревая.       — Степ, я поплыл мозгом. Разъясни, какие мои родственники, я сирота с утра был.       — Ближайшие.       — В разводе. — По телу прошелся неприятный холодок. Степа ушел к окну, прикурил и передал мне, дожидаясь, пока я затянусь.       — Это не имеет значения. Официально ты отец Артема и как его родственник должен получить согласие, в данном случае бывшей супруги, что она не возражает против этого.       — Что она не возр… Детка, закрой уши! — Нахалом закрываю Даньке уши, и мне хватает пары мгновений прошипеть Степе «чтобы я, пидарас, притащил с собой такого же, еще и психа?»…       — Миха, бля! — вырвавшись, отталкивает меня, я чудом не заваливаюсь, прислонившись жопой к плите.       — Что ж так заебись-то, а? — хотел бы взвыть, да больно весело мне.       — Поэтому я и просил тебя приезжать ко мне, — напоминает Данила, намереваясь забиться в дальний угол, но остается стоять на месте, зацепленный моей рукой, и в ответ так же крепко сжимает мои пальцы.       — Мне мало приезжать, — сам себе напоминаю капризного ребенка, — мне надо чтобы ты был дома. Со мной.       — Даже если тебя самого дома не бывает, — подъебывает, зараза злопамятная, но конфликт не продолжает.       — Даже если буду заходить только поздороваться! — не могу промолчать в ответ.       — Насколько я понял, ты не очень ладишь с бывшей женой, — начал мягко Даня, а я уже знаю, что он скажет, и мороз по коже, и в пот бросает, и скулы сводит от напряжения, но я молчу. — Согласия она не даст. Не нагнетай отношения с близкими, пожалуйста.       — Даст, — переглянувшись со Степой, невесело усмехаюсь, друг грустнеет еще больше, буквально темнея лицом, и достает три стакана и пузырь, — если подпишу бумаги о ее полноправном опекунстве над сыном и отказ от претензий.       — Она не даст вам видеться, — напомнил Степа. — А Темке нужен отец.       — У него уже давно нет отца, — отпускаю руку, отходя к стене и сползая по ней. В раковину над головой стряхиваю пепел. — Отец — когда рядом, а я так, приезжий, который бывает набегами на пару часов, чтобы повидаться и бабки отдать. Что я могу ему дать? За эти два часа, что меня хуями обкладывают? ЧТО?!       — Себя.       — А ему не я нужен, а отец, которого он бы уважать мог, а не защищать от тирании мамаши. К этому все шло, мужики, меня бы все равно выжили, а судиться с ней я не буду, не потому что не хочу и проиграю, а потому что выиграю и когда малого заберу, мы с ним один на один останемся, и вот тогда он поймет разницу. Ему нужна мать, хорошая мать, и она у него есть. А я буду рядом, если понадоблюсь или пока он не вырастет и лично мне ебло не разобьет за мой образ жизни.       — Ты понимаешь, на что себя обрекаешь? — с глухой тоской в голосе спрашивает Даня, так же, как и я, сползая на пол.       — Кому будет лучше, если я всю жизнь буду один, а потом, когда у него появится семья, любимый человек, он придет и спросит, а не дурак ли я, что так бездарно просрал свою жизнь? — усмехнувшись, выбрасываю окурок в раковину, он с шипением затухает, распространяя по кухне едкий дым. — Я не молодею и не бессмертный, а еще я не представляю, как буду дальше врать или прятать тебя от всех. Устал. — Откинув голову на стену, прикрываю глаза, скрестив руки на подтянутых к груди коленях. — Устал ждать, когда эта ебаная жизнь перестанет меня иметь и мы с ней поменяемся местами. Хватит, наверно. А, Степыч?       Друг отмахивается, наливает три стопки, свою выпивает залпом и не чокаясь уходит к себе. Даня тянет мне руку, встаю с трудом, чуть не завалив его. Даньке пить не даю, ему и так на сегодня хватит, залпом осушаю свою и, перехватив его запястья, пока не вырвался, опрокидываю и его, морщась от вкуса спирта, перехватившего горло.       — Совсем паршиво было, раз в больницу забирали? — задаю вопрос, который не идет у меня из головы, и становится физически больно от его виноватого взгляда.       — Совсем, — признается честно. — Думал не справлюсь.       — Ты сильный, справился бы. А я вот нет… Даня, не бросай меня, — собственные слова застревают в горле и их так трудно произносить, — я сойду с ума.       — Здорово, — замечает не без иронии, — в соседних палатах лежать будем.       Пока мы ржем, Степа нервничая скитается по квартире, не найдя пятый угол, приходит к нам и молча обнимает. Растроганные таким отношением, стоим неподвижно, пока эту махину чистого тестостерона не начинает отпускать, и мы с ним приговариваем еще по одной.       — Ну что, — хлопнув ладонями по столу и разлив Данин чай, покачиваясь, встаю, отмечая, что когда мы садились, Степа был один, а сейчас его три, и все они кружатся. — А теперь пошли знакомиться с родственниками!