Любовь без тормозов - авария

      Прохлада из открытого окна тянется по всему телу, остужая и будоража кожу, раздражая ее мурашками. Лежу у Данилы на пояснице, шею пристроив на ягодицах, и бездумно смотрю в потолок.       Все тело ломит, и время от времени сводит судорогой пальцы ног. Тянет мышцы. Жадно глотаю воздух, крепче сжимая пальцы Даниной руки, дотянувшись. Сознание в клочья.       — Это неправильно, — напоминаю ему в сотый раз, потеревшись затылком о его тело, и сажусь, накидывая простынь на бедра. — И в голове не укладывается, что тебя это устроит.       — Объяснить еще раз? — садится рядом, утыкаясь лицом мне в плечо, внутри моментально теплеет, и даже хочется улыбаться, хотя нечему, я топлю нас обоих.       — Мне и первых трех раз было достаточно. Ты слишком упрям. Невыносимо упрям. Даже хуже, чем я. Просто пиздец, — опускаю голову, прикрывая глаза, он улыбается.       — Знаешь, что я понял за свою недолгую жизнь? — Я киваю, он крепче сжимает мое плечо. — Иногда для счастья надо совсем немного.       — Как ты себе это представляешь? «Привет, привет, как дела? — Супер. — Чем занимался? — Поработал, потрахался, заплатил за кредит, а ты? — Тоже чудно, приезжай в гости, я соскучился»?       — Не обязательно говорить мне о своих ёбарях.       — Предлагаешь врать?       — Предлагаю оставить для меня часть своего личного пространства. Мих, ты сам за мной приехал, и не отпирайся, это мы уже выяснили…       — Да куплю я тебе новую вазу, та все равно была ужасная.       — Дело не в вазе, а в твоем страхе привязаться…       — Кажется, мне нехорошо.       -…и я от тебя ничего не требую…       — Дань, пожалуйста!..       -…достаточно будет того, что ты примешь мои чувства…       — Заткнись, прошу тебя! — навзрыд, хватаясь за волосы.       — Я тебя люблю! И ни черта не могу с этим поделать. Я спать не могу, жрать не могу, я мир перестал видеть…       — ХВАТИТ! — затыкаю уши, мотая головой из стороны в сторону.       — И не хочу по-другому жить! — твердит, расцепляя мои пальцы и заставляя слушать. — Ты знаешь это. Ты же чувствуешь. Поэтому приехал. — Тянет к себе, обнимая и укачивая, а мне только хуже, груз ответственности давит похлеще гравитации, и не разогнуться в полный рост — болью простреливает каждую клетку. — Ты за этим приехал. Чтобы увидеть, как мне плохо, как меня ломает. Ты хотел это видеть, знать. Так вот, смотри, я не скрываю.       — Я хотел убедиться, что тебе плевать.       — А мне не плевать.       — А должно бы! Я же так не смогу. Разорваться не смогу. И тебя забрать тоже! Тебе нет места в моей жизни, пойми. Я все испортил.       Легкий поцелуй в кончик уха обезоруживает. Прикусываю губу, чтобы не застонать в голос. Руки сами к нему тянутся, и не могу заставить себя их отнять. К его искренности, его чувствам, обманчивой мягкости — тянет как магнитом, невозможно игнорировать, невозможно не замечать, и я орать готов в голос, потому что так хорошо мне не было очень давно, а может, и никогда не было, но я не могу остаться с ним! Не могу потерять сына из-за своих чувств! Не могу забрать его отсюда и лишить родственников и друзей, спрятав у себя в квартире, отгораживая от всего мира, от своих знакомых, потому что даже рассказать о нем никому не смогу, боясь все испортить. И рядом меня никогда не бывает, я погряз в работе, и она большая часть моей жизни. Не бросить. Не вырваться. Я даже в верности ему поклясться не могу, потому что реалист до мозга костей! Мы просто не можем быть вместе! Это же так просто! Очевидно! Тогда какого черта отвечаю на поцелуй, скуля ему в рот, заваливая на постель, трахая, как в последний раз, сам схожу с ума и тяну его за собой все глубже!!! И этого мало. Рук, губ, его стонов и криков. Мало чувств, что разбрасывает, истощая себя, а я пожираю все до капли, лишая его души. Мало себя, каким становлюсь с ним рядом, меняясь до неузнаваемости. И все это пугает, бесит, злит и отталкивает настолько, что, усыпив его вымученного своим же признанием, реву, как сопливая истеричка, в ванной, сложившись пополам, и сквозь смех лью слезы вперемешку с соплями, размазывая по щекам, а потом собираюсь и ухожу, убегаю из его жизни, не желая ломать ни его, ни созданный им абстрагированный мир… но все же… дрожащей рукой царапая кривые буквы, на треснутом стекле в коридоре пишу «Люблю», прощаясь.       По приезде домой — кидаюсь на стены. Психозное состояние усугубляется бурным нравом, и то и дело под руку попадаются хрупкие предметы.       Раскалывается голова. В душе сплошная, необъятная, мать ее, черная дыра, в которую засасывает все положительные эмоции.       Душит тоска.       До сбившегося пульса, до хрипов, до сорванных связок, так сильно, что раздираю кожу на груди до крови, но это не помогает.       Ничего не помогает. И давит на нервы ответственность. И где-то в душе тот прежний «я» умоляет забить его до смерти и начать новую жизнь, но сознание не готово к переменам, я не могу послать все к хуям и забить на близких, на их мнение, их мораль только потому, что влюбился как полный придурок, поддавшись на провокации… хотя провоцировал не он, а как раз я, и тянул его за собой тоже я, приезжая, звоня по пьяни, вытягивая на диалог, нагло вторгаясь в его личное пространство, сам на себя подсадил, а теперь удивляюсь, почему все вышло именно так?..       — СУКА! — замах, хлесткий удар, стакан с глухим хлопком падает на пол и разлетается на крупные осколки. Просто потому, что бесит, просто потому, что под руку.       — Наводишь порядки? — Макс заходит без стука, хлопает меня по заднице, я с психу швыряю в него веником, и если бы не уголовный кодекс, то и глотку перерезал бы тем осколком, что только поднял.       — Откуда ключи от моей хаты? — Этот сукан зашел своими силами ко мне домой, хотя я никого не звал.       — Не заперто.       — Врешь.       — Сделал дубликат, так легче?       — О да, прям окрыляет чужое желание лезть в мою жизнь. — На удивление спокойно убрав стекло, поворачиваюсь к нему, поглядывая снизу вверх. Опять снизу. Как же бесит его рост, взгляд этот прямой, нахальный, да вообще весь он бесит, но этот человек рядом, вот он, стоит, смотрит, недовольно хмуря брови, но стоит, наплевав на мои загоны с семьей, на мой пиздец, который регулярно устраиваю, загулы, крики, битую посуду и нервные срывы — плевать на все! И трахается как бог. И в личное не лезет. Какого черта мне еще надо?! Все же так, как я и хотел! А я другого хочу. До ломки, до дрожи только от одной мысли, до судорожного выдоха, и боль под лопатками, словно там вьется потревоженная змея и жалит. ХОЧУ!       — Ты что-то хотел, Максимка? — кошусь на него с опаской, он плотоядно ухмыляется, делая плавный, как в замедленной съемке, шаг.       — Грубишь, — продолжает усмехаться, а я своей сучьей душонкой его энергетику впитываю, как губка, всем своим существом желая перебить Данину.       — По привычке. — Отступаю назад, он напирает даже не двигаясь. — Что надо?       — Отчет за прошлую неделю. — Блеск в его глазах не нравится до судорог.       — Ты же знаешь, что меня не было.       — По документам, Михаил, вы были на службе. Так какого хрена твои обязанности должен исполнять я?..       — Макс, я же объяснял.       — Мне плевать на твои личные нужды, так же, как и на душевные стенания! Если ты не можешь выполнять свои ПРЯМЫЕ обязанности, — говорит о работе и только о ней, не намекая на постель, — я найду тебе замену.       Перспектива потерять работу кажется угрозой и вполне закономерной, весь гонор как рукой снимает.       — Я разрулю.       — Две сорванные поставки, Миха. Месяц, сука, работы.       — Я сказал — разрулю!       — Жить на работе собрался?       — Плевать. — Пожав плечами, шарю глазами по кухне в поисках сигарет, затянуться хочу до голодного никотинового обморока. — У меня все равно нет личной жизни.       — А хочешь? — спрашивает с усмешкой, наступая и притираясь вплотную.       — Нет, — признаюсь честно, постепенно зашивая порванный кокон своего комфорта.       — Вот и умница, — тянет ко мне руку, растрепывая волосы, я инстинктивно ухожу от прикосновений, и это его злит. Тянет меня обратно, крепко сжав локоть. — А по поводу того, что я предлагал…       — Кажется, мы закрыли тему с моей личной жизнью.       — Мы попробуем.       — Макс, — страдальчески закатываю глаза.       — Засунь свой поганый характер хоть немного себе в задницу и услышь меня. Попробуем — понял?       — Не хочу.       — А мне плевать…       — У тебя царапина на спине, — проводит пальцем по голой лопатке, размазывая по ранке кровь.       — Не стоило меня по полу таскать, — даю дельный совет, пролистывая почту в телефоне прямо голым. Внутри какая-то неубиенная тварь противно пищит и воет, беспокоя все сознание, но я душу ее в зародыше. — Надо сосредоточиться.       — Ты был слишком напряжен, — слушаю его вполуха, открывая одно из писем и сверяясь с документами. — Я тебя еле натянул.       — Плохо старался. — Получаю законный подзатыльник, Макс смеется.       — У тебя завтра встреча с немцами в восемь утра.       — Спасибо, что хоть предупредил. Кстати, тебе пора.       — Останусь на ночь.       — Плохая идея. И я все равно не собираюсь спать, много работы.       — Совсем начальник-мудак загонял? — состроив страдальческую мину, пищит мне на ухо.       — Да нет, — пожав плечами, тянусь за джинсами, с бука будет это делать удобнее. — Нормальный мужик, — глядя на мою ехидную рожу Макс расплылся в счастливой улыбке, тут же потекшей, как дешевая косметика на летнем зное. — Только пидарас, говорят. — Пока я ржал, он восхищенно присвистнул и дал-таки мне пиздюлей, выпоров своим ремнем, чисто для профилактики.       Время побежало как взбесившийся жеребец, уносясь от меня с каждым днем все дальше. Тоска не притуплялась, хотя должна бы, поэтому приходилось пахать в три шкуры, чтобы, дойдя до кровати, упасть и вырубиться.       Даня не звонил.       Степка тоже не брал трубку, коротко и с неохотой отвечая на мои смс, уходя от разговора о Даниле, и вскоре я перестал задавать вопросы, считая, что если захотят, они оба смогут меня найти.       Три месяца — это не срок для тех, кто любит. Я это понял, сидя вечером за обеденным столом в попытке поужинать в теплом семейном кругу бывшей жены и сына. Малой задорно ковырял макароны, по-свински втягивая их в рот и размазывая томатную пасту по круглым щечкам, а хозяйка дома зависла в телефоне, делая вид, что меня не существует. Щелкнуло в мозгах, как старый выключатель вырубили и погас свет, и тут же крохотный огонек, пламя свечи, что колеблется вдалеке, и мысль, что где-то ты еще нужен, но не здесь. Не в этом доме. Не в этой жизни. Не с теми, кто дорог тебе, но презирают тебя. Не ради этого я дерьма хватил с лихвой, чтобы вот так сидеть в тишине и не находить себе места. Ради чего вообще?       — Уже наелся? — спрашивает у меня Арина, отодвигая свою тарелку и бросая на меня недовольный взгляд.       — Я пойду, — улыбаюсь малому, тот грустнеет и начинает лить слезы буквально ни с чего, словно почувствовав мое состояние.       Мать начинает рычать, что я довел ребенка, что если бы жопу не подставлял, то все было бы нормально, что и малого таким же делаю. Этот поток брани льется нескончаемым фонтаном, но, словно нарастив плотность, уже не тону. А малой поймет. Он у меня умный. Я все ему объясню, когда придет время. Он обязательно меня услышит.       С каждым шагом, что удаляюсь от них, меня все сильнее тянет вниз. На ногах устоять сложно. Не помню, когда последний раз спал нормально, а если и спал, то просыпался под будильник, а не от кошмаров.       Поздняя осень. Ноги в лужах вязнут, сырости не чувствую, так же, как и моросящего дождя. Сейчас как никогда хочется в тепло, хочется в уют, в тот легкий бардак, но пропитанный особым теплом и светом, даже когда хозяин квартиры хмурится.       В подъезде темно, опять не горит свет, опять пахнет сыростью и чем-то едва знакомым, отчего сердце замирает и хочется разреветься, как тогда, в детстве, когда слетел с гаража и разбил колено.       Пара ступеней, сердце под ребрами едва слышно дергается, глаза закрываются, чтобы уже в темноту. Привалившись к стене, еле волочу ноги и поворачиваю к своему пролету, ведущему на этаж…       — Привет, Миш…

Автор

      — Привет, — сухим непослушным голосом выдавил из себя Мишка, замирая на месте. Ему показалось, что он все-таки сошел с ума или вырубился, возможно, даже за рулем, где-нибудь на трассе, и вот-вот все закончится, а этот сладкий сон, почти видение, останется с ним. На губы просилась улыбка, а в глазах, наоборот, застыла вода.       — Я не знаю, что делаю здесь, — признался Данила, сидя на ступеньке и свободно разведя ноги. Рядом с ним лежал небольшой рюкзак, совершенно сухой, как и куртка, укрывающая капюшоном темную голову.       — Давно сидишь? — Поборов себя и прокляв одновременно за то, что так долго не появлялся, Мишка стал подниматься, и с каждым шагом взгляд его светлел, Данилин, наоборот, темнел.       — Нет, — соврал, не желая причинять неудобство, не подозревая, что его и так видят насквозь.       — Соскучился? — вопрос, который необходимо было задать, который просто невозможно было не озвучить, потому что ответ было знать необходимо так же, как и дышать.       — Очень, — глотая окончание слова от нервов. — А ты? — почти вызов, почти пощечина.       Подойдя вплотную и упав на колени, Мишка уткнулся в раскрытые от неожиданности объятья и намертво вцепился в куртку на спине.       — Хуже, — шепотом, почти на грани, — я чуть не сдох…

Данила

      Сколько мы так просидели, я не знаю — может, минуту, а может, час. Я крепко держал его в объятьях, давая время успокоиться, и сам внутренне сжался в тугую пружину, оставаясь сильным, чтобы хоть один из нас соображал, что происходит.       Почти физически было больно видеть его таким, всегда улыбчивого, немного пьяного от жизни, открытого — сейчас он словно постарел, замкнулся, под глазами залегли глубокие тени, вдобавок щетина придавала ему болезненный вид, и больше всего на свете хотелось вернуть того человека, которого я знал.       Мишка ожил первым, услышав внизу хлопок двери, с неохотой поднялся, таща меня за руку, сам взял мой рюкзак и подвел к крайней у лестничного пролета двери, открывая ее своим ключом. Меня пропуская первым…       — Мих, ты долго… — слышу мужской баритон из одного из бетонных карманов небольшой квартиры и отступаю назад.       Сердце ухает в пятки, на лицо просится понимающая ухмылка, но вовремя закусываю губу. Разжимаю пальцы.       Больно.       Ревность тупым жалом вонзается в одно и то же место, до воспаления, до крови, до заражения всего организма, и моментально бросает в жар.       Смуглый, молодой совсем, лет восемнадцать, по внешности симпатичный, наверно, такие ему и нравятся.       — Работал, — слышу за спиной, вздрагиваю, словно забыв, что он там был. Пытаюсь забрать руку, он тянет ее назад, зачем-то пряча себе в карман. — Все сделал?       — Ага, — подходит к нам, осматривая меня с ног до головы, чему-то хмурится и тянется за ботинками, стоящими как раз возле меня. Обувается нехотя, пыхтя и долго шнуруясь. Миха в это время убирает мой рюкзак и пропускает гостя.       — Переустановил, почистил, скинул у тебя порнухи, зачетная коллекция, — тараторит парень, я отворачиваюсь к стене, делая вид, что занят разглядыванием обстановки. — С тебя косарь. Можно два.       — Харя треснет, — ворчит Миха, отцепляясь наконец, тянется за кошельком… успевает меня перехватить и прижать спиной, пока достает купюры и отдает мальчонке. — Свободен, — командует, закрывает за ним дверь на замок и не торопится поворачиваться. Так и стоит, прижавшись спиной к моей груди, а меня вмяв в стену, и тяжело дышит.       — Даня, мы поубиваем друг друга, если ты не научишься нормально реагировать на людей около меня.       — Слова не сказал.       — А хотел. И в следующий раз озвучивай свои мысли, бегать за тобой по городу будет проблематично.       — Кто это?       — Сосед, — роняет голову мне на плечо, поворачивается, губами касается скулы, подбородка, шеи, и его словно в водоворот затягивает — целует настойчивее, чаще, добираясь до губ, заведя руку мне за голову и наклонив к себе, стонет в поцелуй, и меня отпускает. Сжав его сильнее, задрав куртку вместе с одеждой, прижимаю ладони к голой груди, животу, спускаясь ниже, чувствуя, как ему хорошо, как расслабляется каждая мышца, как учащается пульс. И он уже не может устоять: вертится, злится, извернувшись, виснет на моих плечах, сжимая жесткой хваткой, притирает к стене и стонет в поцелуй так, будто испускает последний дух. Дрожью от колен по бедрам, будоража все внутри и сводя судорогой низ живота. Забрав инициативу, ведет в поцелуе, ласкаясь языком о мой язык, посасывает его, втягивая себе в рот, и от порыва страсти кусает за губу, в этот момент открыв глаза и посмотрев в мои, выплеснув из души все эмоции, которых оказалось слишком много, и у меня подкосились колени.       Дальше он просто заставил меня себя чувствовать. В ванной, в комнате, даже на кухонном столе, постепенно остывая и словно успокаиваясь в какой-то момент, между коридором и кухней, обняв и простояв так минут пять, молча вжавшись и дыша одним воздухом. Я чуть не сдох от счастья. Стало плохо. Сдавило грудь. В то же время я будто воспарил над землей. Реальностью только давит обратно — я лишний.       — Мне позвонить надо, — тянется через меня и всю кровать за мобильным, доставая его из кармана джинсов и, не одеваясь, уходит курить на кухню.       Следую за ним, бесшумно, боясь спугнуть, не преследуя цели подслушать разговор, а желая остаться рядом как можно дольше, но следующими словами меня примораживает к месту:       — Ничего не получится, Макс, нам надо расстаться…