Драбблы: Гумбел

— Не имеет смысла, — выпалил Билл неожиданно для самого себя и вздрогнул, опешив. Пара заинтересованных взглядов остановилась на его спине, согнувшейся над барной стойкой, и благополучно проскользила мимо. Он настолько ушёл в свои мысли, что сам не замечал, как отрывки фраз слетали со рта и испарялись в воздухе. Обстоятельства, которые завели его сюда, казались бессмысленными и пустыми, причина его здесь нахождения — бессмысленна и пуста. Билл пропускал всё мимо ушей, сложив на стойке обе руки и опустив на них голову. Что он здесь забыл? Билл не знал; никто не знал. Всё тело сковало нежелание двигаться, затылок ныл от тупой и непрекращающейся боли, что стала привычной спутницей, куда бы пьяные похождения Билла его ни завели. И всё же, физические ощущения оставались на фоне белым шумом, но мысли же проникали куда глубже, и жгли, защемляя грудь, как не жжёт ни один раскалённый металл. Билл потерян? Нет, Билл пьян. Оказаться в клетке собственных сомнений — та ещё прелесть, и он корит за это весь мир. И день, начавшийся ебануто ещё с самого утра, и чёртово отражение в чёртовом зеркале в ванной комнате той квартиры. Опустошённость обвивалась петлёй вокруг шеи, его терзала нескончаемая тревога, подгоняемая алкоголем и отравляющими мыслями. И он чувствовал, как сам идёт по краю, как срывается и держится одними пальцами, оказавшись в ловушке. Он ещё давно выбрал паршивую дорогу, настолько скользкую и неправильную, что картинка пути отказывалась складываться в его голове. Билл наплевал на это. Билл наплевал на самого себя, Билл лежал и разглядывал собственные руки. В них — вот в этих самых привычных своими ссадинами руках — находится его жизнь. От одного воспроизведения этой дерьмовой фразы тянет блевать, но он себя сдерживает. В руках. Билл слишком часто сдерживается, крайне много недоговаривает… Это завело его в подобную дыру, до отказа забитую такими же посредственными, такими же бессмысленными, такими же… Однако никто из присутствующих не был похож на Билла. Его проблема — он это знал — одна такая, и тонуть в этом он должен один. Бармен слегка хлопает его по плечу. — Чувак, четыре часа утра. Мы закрываемся. — А, да, — запоздало подал голос он и медленно слез со стула. Перед глазами плыло. Бессмысленно. Раз фонарь, два фонарь — он будет останавливаться у каждого? С чего это вообще началось?

* * *

Перед глазами тьма, в голове изъедающая пустошь и оцепенение. Игнорировать и подавлять собственные порой ничем не обоснованные желания, как это удавалось прежде, выходит из рук вон плохо, но… пф-ф… признаваться самому себе? У нас так не принято. Что-то заставляет Билла обернуться через плечо — да, это снова статичная картина обтёртого бара с его угрюмыми обывателями, в роль которых Билл так замечательно вжился. Кажется, даже разводы на тёмных бутылках, коими увешен бар, пропитаны здешней затхлостью, хоть и пыль на их поверхности отсутствует. Всё это гнетёт и ни разу не прогнозирует выход из бесконечного круга, так почему Билл здесь? Почему он продолжает находить дверь в это заведение, совсем не стараясь найти её, и заходит сюда всякий раз, отменяя любые планы, на которые соглашался ещё днём? В этот раз воздух здесь тяжелее, думается. И вздыхает он, Билл, гораздо тяжелее… Внутри клубится чувство обмана. Следом за ним поселяются одно за другим сомнения, существует ли это место на самом деле? Или Билл уже окончательно поехал? — Время, чувак, — звучит голос над его головой. Бармен сочувствующе глядит на него как в последний раз. — Мы закрываемся. — Ага… Снаружи жарко до того, что смерть от удушья уже не кажется притянутым за уши вымыслом. Хочется глотнуть свежего воздуха, но Билл опять давится обжигающими выхлопами. Да к чёрту всё это. Июнь 2018