Вечное солнце мертвых

– ... а на следующей неделе будем пробовать красный чай.               Воскресные чаепития не особо вдохновляют Славу.        Он так и не проникся ни «глубоким, насыщенным вкусом», ни «бархатистыми нотками», ни «необходимо позволить ему словно впитаться в твои вкусовые рецепторы», ни «букетом, что оседает на языке и только тогда раскрывается полностью». Слава был бы весьма непротив, если бы кое-кто тут тоже раскрылся полностью и даже осел на языке. Слава был бы очень даже «за».        Вот только Мирон Янович таскается к нему каждое – ну, почти каждое – воскресенье вовсе не за этим (нет-нет, вовсе нет!), а затем, чтобы научить непутевого Карелина уму-разуму, и доказать ему, в конце-то концов, что Слава чай пить совершенно не умеет, а от этого, как следствие, страдает и сам Мирон Янович. А как можно допустить, чтобы Мирон Янович страдал? Совершенно никак. – Плеснешь мне кипяточку? – он пододвигает свою кружку ближе к Мирону. – В лицо? – невинно спрашивает тот, ласково улыбаясь.       У Славы спина холодеет от этой улыбки и поджилки дрожат, но он радостно скалится в ответ и трясёт лохматой головушкой.       Выглядит всё это, должно быть, настолько дико, что Мирон Янович, аккуратно наливая кипяток почти до краев (запомнил ведь, как Славка любит), замечает, поджав свои пухлые губешки: – Из нас двоих, аутист – явно ты.       Слава прихлёбывает чай какой-то очередной забугорной марки и даже не думает спорить. – Не хлюпай, – привычно, но беззлобно делает замечание Мирон.       И, продолжая наблюдать, как в несколько глотков Карелин почти приканчивает кружку, по габаритам больше похожую на ковшик, морщит свой еврейский шнобель: – Питекантроп. – Зато у них челюсти сильные, – весьма неосмотрительно позволяет Славик вставить и свои пять копеек.       Судя по обращенному к нему выразительному царственному взгляду, это было единственное, что Слава сегодня будет вставлять.       Карелин тяжело вздыхает и утыкается носом в почти опустевшую кружку.        – Никакого красного чая, – решительно заявляет Карелин в следующее воскресенье, забирая из рук изумлённого Мирона жестяную банку, которую тот притащил с собой.       Ставит перед гостем его персональную кружку, которую тот принёс несколько недель назад («Это что, из Старбакса? Где твой чокер, а чё? Ай, смилостивитесь, Мирон Янович!»), и демонстративно кидает в неё пакетик чая. – Я не буду это пить, – тут же состраивает брезгливую гримасу Окси, – что это?  – Чай высшего сорта, прямиком с Цейлонских плантаций, – невозмутимо отвечает Слава, заливая пакетик кипятком. – С каких пор Цейлонские плантации находятся где-то в районе Усть-Пиздрюповки? – все никак не может перестать сучиться Его Еврейшество. – С тех самых, как у них с «Дикси» контракт на поставку.              У Мирона Яновича такое подвижное лицо. Бровки хмурит, носяру свою морщит, губешки поджимает. И послушно цедит чай.        А Слава соловьем заливается: «А Вы, Мирон Яныч, его по вкусовым рецепторам-то раскатайте. Я вот для Вас раскатываю, стараюсь, а Вы что же? Это байховый, да-да. Чувствуете, чувствуете?». – Ничего я не чувствую, Карелин! – огрызается Окси и куксится с новой силой, когда Слава затыкается на секунду, чтобы сделать очередной глоток.        Но Слава-то знает, что Мирон Янович всё прекрасно чувствует. Все оттенки «Принцессы Нури». Ещё как чувствует! Точно так же, как и бедный Слава чувствует на вкус все эти заграничные чаи с их хитровыебанными названиями, которые, однако, на вкус как моча молодого индейца.  – А Вы, Мирон Яныч, – продолжает распинаться Слава, – причмокните, оно так, знаете, оттенки да полутона быстрее раскроет. – Я не причмокиваю! – цедит сквозь зубы Окси, бросая яростные взгляды на свою придурошную беременную цаплю. – Действительно, как я мог вообще такое предположить? – Слава выразительно косится на оттопыренный мизинец с буквой «М».        Мирон прослеживает его взгляд и с негодующим видом ставит кружку на стол. Только собирается сказать Карелину все, что о нем думает, как вдруг раздаётся дверной звонок. – Прошу меня извинить, – Слава расшаркивается, бьёт поклоны, и так – в полуприседе, двигаясь спиной вперёд, – умудряется убраться с кухни в сторону входной двери.  – Шут, – бормочет себе под нос Мирон Янович, качая головой, – весельчак-балагур.        Слава закрывает дверь, проинструктировав перед этим человека, который ошибся номером квартиры, что нужно подняться на этаж повыше, и неспешно возвращается на кухню.       И замирает в дверном проеме.        Мирон Янович отхлёбывает чаёк, и с задумчивым, весьма возвышенным видом причмокивает своими рыбьими губешками. Настолько увлекается, что не сразу замечает Карелина, который наблюдает за всем этим.        Кому ещё доводилось видеть краснеющего аки маков цвет Его Еврейшество? Слава готов поспорить, что никому. – Неправы Вы, Мирон Яныч, – он проходит на кухню, берёт свою кружку, и, не обращая внимания на то, как напряжённо замер Окси, продолжает, – мы тут с Вами оба аутисты.       И, скрывая мягкую улыбку в самых уголках губ, делает большой глоток.