Сансара

24 декабря 1917. Людвиг медленно открыл глаза. Небо было всё равно, что мрамор. Серые и белые полосы. Пол летнего дворца в воспоминаниях. Людвиг мог прижаться к этому полу ухом, услышать рокот каретных повозок и смех в саду. Лето. С тех пор прошло полгода. Прошли десятилетия. Земля под ним задрожала: снова разорвался минометный снаряд. Людвиг повернул голову и застал смерть одного солдата. Новый рекрут, которого они подобрали в деревне. Людвиг так и не смог запомнить его имя. На него уставились голубые глаза. Мужчина дернулся. Это всеобщее движение — словно рисунок радиошума, искаженная статика, в которой терялись язык и национальность. Тот самый мужчина, который убедил их пойти этой дорогой. Маленькая девочка, прижимавшая к груди кошку, рассказала ему, где солдаты разбили стоянку. Мать девочки кивала. На щеках и под глазами у неё проступали глубокие борозды. Их сообщение проверили, сравнили разведданные. Вслушались в треск радио. Мужчина настоял на своем, а потом нашлись и те, кто с ним согласился. Он упал на заледеневшую землю и снова дернулся. Просто судорога. Щелчок пальцев, расставивший в ряд костяшки домино. Людвиг снова медленно повернул голову, уставился в ночное небо. К нему потихоньку возвращался слух. Людвиг слышал, как кричат люди, кричат на разные лады, потому что сами они в разладе, и не могут починить свои кукольные суставы, ручки, ножки. Рядом послышался стон лейтенанта: низкий, животный звук, полный боли. Лейтенант лежал едва ли в метре от Людвига, но Людвиг не мог двинуться. Они валялись в мокрой земле. Вечная мерзлота уступила место теплу. Людвиг задумался, что будет, если сейчас он утонет. Земля проглотит его — и конец. Ничего. Потом не будет ничего, кроме боли, новой боли, и он понемногу придет в себя. Кровь лилась по его животу, его бесполезным ногам, костям и разорванным жилам. Он умирал. Вокруг лежали поверженные солдаты, и некоторые из них дергались. Снег падал на них, безмятежно скатывался к земле. Повержены самые громогласные. Костяшки домино выстроились в ряд. Проложили для них двоих дорогу, которая всегда вела к одному и тому же. К земле, к боли. К утрате. Онемение и тишина оставили Людвига, его охватил ужас. Солдаты дергались снова и снова. Он повернул голову. От ужаса он широко раскрыл глаза: искал что-нибудь настоящее, что-нибудь, за что можно ухватиться. Лейтенант тоже лежал на спине. Раскрыл глубоко посаженные глаза, жадно хватал тонкими губами воздух. Повернул голову на бок, посмотрел на Людвига. У лейтенанта остался только один глаз. На месте второго виднелась рваная, кровавая рана. Губы лейтенанта изогнулись в болезненной улыбке, пальцы по-паучьи поползли по земле, к его руке. — Запад… Кровь в волосах его брата. Хриплый голос, который шептал ему в толпе придворных, шептал на празднествах в домах чужестранцев, шептал у ламп в библиотеке Его Величества — там, где их могли услышать только монахи. Вдвоем они скоротали тысячу летних дней, и тысячу зим они жались друг к другу у костра, кутались в одеяла, самолюбиво упивались своей связью. И каждый раз боль утраты возвращала их назад, выхватывала из когтей смертности. То были дары страха и смирения. Голос Гилберта прорезался сквозь человечность. Он протянул Людвигу пилу, чтобы тот мог разрубить кость. В голову хлынули воспоминания о том, как он латал брата, латал бреши и прорехи в плоти, усмирял его, пока Гилберт медленно умирал. Людвиг потянулся к нему, как только смог. Мука жгла раны и всё тело. Он взял брата за руку и смотрел, как снег тает на их коже. Людвиг облизнул губы и заставил себя заговорить. — Я потерял твои перчатки. Гилберт слабо выдохнул. Крохи человеческого страха сверкнули в его глазах. Он ещё здесь, с Людвигом. — В следующий раз надо будет взять себе на заметку, — пробормотал он. — Не… не одалживать моему братцу дорогих вещей. Кожаных перчаток, например. Обязательно посеет… — В следующий раз? Людвиг тревожно охнул. Солдаты рядом с ними корчились в муках. — Н-нет… нет, не будет никакого следующего раза, — слабо сказал Гилберт, чувствуя, как кровь просачивается сквозь одежду, льется вниз по руке. Он мягко, понимающе улыбнулся, переплел вместе их пальцы. Скользкая кровь мешала им расцепиться. — Прости, Людвиг, — тихо произнес он. — Следующий раз всегда будет. Следующая жизнь. Если только ты не поддашься смерти сейчас. Но выбор за тобой, а я знаю своего младшего брата. — Его красный глаз загорелся гордостью. — Он не слабак. Ты сделаешь правильный выбор, прямо как в прошлый и позапрошлый раз. Как и всегда. В прошлый раз. Видения: другая боль; болезнь, засевшая в легких. Он еле дышал, и Гилберта так давно не было рядом. Людвиг остался один — ребёнок, умирающий в одиночестве. Он ощущал тяжесть смертной жизни, тяжесть болезни и нищеты, а во снах его терзало существование, сути которого он не понимал: воспоминания о мраморе и летних садах. В его последние минуты Гилберт всё-таки был рядом, держал его за руку. Снова смягчил его человеческую смерть. Он мучился. Всё, как и в прошлый раз. Людвиг тяжело сглотнул и с трудом придвинулся ближе: кишки мертвым весом повисли у него в животе. Он вцепился в руку брата; заморгал, чтобы смахнуть снег с ресниц. Мир вокруг стих. Солдаты ушли вперед, бросили их. О том, что здесь ступала нога человека, напоминало лишь далекое эхо разрывающихся снарядов. — Сколько… сколько раз я умирал? — Не знаю, — тихо ответил Гилберт. Жалость пронзала его голос. — Я не всегда был рядом. Пока мы не— Его прервал приступ кашля. Сгустки крови запятнали снег, а он всё падал и падал, мешал кровь с почвой. Гилберт восстановил дыхание, но всё ещё смотрел в небо. Он закрыл глаза. — Пока мы не поняли, в чем всё дело… до того, как я стал дорожить твоей человеческой жизнью… я оставлял тебя одного. Чтобы ты сам переборол свою смертность, — тихо сказал он. — Но потом, когда ты стал— потом я стал дорожить тобой. Думаю, мироздание это осознало. Осознало, что будет нечестно, если один из нас сохранит первозданную форму и сможет вывести брата из лабиринта. Нечестно, если один поможет другому снова обрести воспоминания, пока не поздно. Поможет сделать выбор под стать богу, а не человеку. Тогда это было бы ненастоящее испытание, и мы бы не поняли, каково жить в человечьей шкуре. Выбор был бы ненастоящим, потерял бы вес… Поэтому мы оба должны были преобразиться… Людвиг видел, как слезы катятся по щеке его брата, и слышал, как его сердце продолжает биться через силу. Дарит Людвигу ещё несколько минут, позволяет увидеть, как человека, в которого он влюбился, поглощает бог. — Я так больше не могу, — прошептал Людвиг. Его подвел голос. — Брат, я— я не могу… не могу целую вечность ждать, когда снова увижу твою смерть, когда меня окунут с головой в смертность, и я почувствую, как... всё закончится. Можешь считать меня трусом, но я больше этого не вынесу. Воспоминания хлещут рекой, рвутся ко мне в голову, и я чувствую— я чувствую всё, и чувствую, что за этим последует пустота. Боже, сейчас только она мне и нужна. Кромешная тьма. Там всё закончится, там я не потеряю тебя снова, ты больше не будешь для меня незнакомцем. Настанет жизнь, в которой я не смогу найти тебя, и мне придется прожить её одному, придется умереть ещё тысячу раз, пока я не сдамся — но я могу сдаться прямо сейчас. Я не такой сильный, как ты, брат, я не могу раз за разом смотреть, как они умирают, как вот-вот умрешь ты. Не могу смотреть и думать, что однажды увижу это в последний раз — я не успею вовремя найти тебя, или ты не успеешь вовремя вспомнить, и что я буду делать тогда?! Ты застрянешь на жалких лет шестьдесят в человеческом теле, и мне достанется лишь эта скорбь по туше, по этому дурацкому, увядающему мешку костей. Я чувствовал его ещё вчера, их гнилое дыхание! Я просто хочу, чтобы всё кончилось, сколько жизней мы уже прожили лишь за тем, чтобы начать всё заново, да есть ли для нас покой в этом мире?! Гилберт судорожно вдохнул и закрыл глаза. Он чувствовал, как органы отказывают один за другим. Пытка неестественно растянулась, чтобы он мог ощутить то, что ощущают люди. Через сколько таких людей он переступил в траншеях. Каждая болезнь, каждая отрезанная конечность, каждый гнилой зуб просачивались в память, как кровавое пятно. Гилберт сжал руку Людвига. Невероятно, что у него ещё остались силы. — Что? Он выплюнул вопрос ему в лицо, как плюют в лицо предателю. Гилберт открыл глаза. Людвиг умоляюще взглянул на ошарашенного брата. — Прошу… прошу, позволь мне выбрать, — мягко сказал он, касаясь большим пальцем руки Гилберта, скользкой и грязной. — Отпусти меня, брат. Мне только нужно один раз остаться в этом обличье. Один раз — и всё будет кончено. Петля разорвется… Поле брани смолкло, затаило дыхание. Жизнь медленно покидала тело Германии. Разодранные ногти впились ему в руку, и Людвиг взревел от боли так, словно его потащили по земле. Он дернулся, когда увидел во взгляде Гилберта ярость. Белые зубы сверкнули в красной тьме рта, будто клыки. — Заткнись нахрен, — прошипел он. Казалось, от его голоса снаряды задребезжали в пушках. — Молокосос самолюбивый. Тебе умирать больно? Умирать больно, поэтому ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?! Чтобы ты умер, как человечишка?! Бросил меня одного, а сам остался человеком, купался в роскоши не-существования, пока я буду тут валяться среди трупов?! Одним рывком он схватил Людвига за грудки, дернул на себя его пальто, впился пальцами в голову брата. — Да я лучше тебя собственноручно прикончу, мать твою, но не позволю тебе умереть человеком, не позволю бросить меня, — прорычал он. Во взгляде горел ужас, сумасшедший, отчаянный гнев. — Вышибу врата Аида, вытащу тебя к себе, назад в бессмертие, клянусь перед всеми богами, которым когда-либо молился! Ты не можешь вот так меня бросить, в сраной луже грязи посреди Франции! Я не смогу жить среди них, мы были особенными, мы были друг у друга: ты не можешь меня бросить, не можешь оставить меня одного, они ведь всегда остаются одни, я не так силен, я с ума сойду, если мне придется одному это выносить, но я не могу уйти, только не во тьму, я не стану! Я не умру как человек, только не это… Я не сдамся… Гилберт закрыл глаз. Безмолвные, яростные рыдания сотрясали его истерзанное тело. Снег тихо, нежно лип к его пальто, будто шепот. Лип к его длинным ресницам, обрамлял его лицо и рану, оставшуюся вместо правого глаза. Людвиг лежал и не двигался. Брат ослабил хватку на его пальто. Людвиг сам сжал его руку, прижал пальцы к запястью, чтобы почувствовать пульс, биение его сердца. Неровное. Ещё несколько мгновений оно будет бешено колотиться, ещё на несколько мгновений останется человеческим, а потом ритм медленно выровняется и превратится в уверенный, неизменный стук. Биение менялось каждый раз, с каждым приливом крови. Мимолетные несовершенства на коже Гилберта исчезали: остались только самые значимые шрамы. Пропали несколько веснушек под глазами. Кривые зубы выпрямились. Нос, что странно, не изменился. Всё равно был слегка кривоват. Неровно сросся после удара, насколько помнил Людвиг. Это он ударил брата, когда они поссорились из-за пустяка. Наверное, в этом дело. Если рана нанесена не человеческой рукой, она может оставить о себе напоминание. Остатки человечности покидали Гилберта, обнажали его красоту и опасность. Неприкасаем. Людвиг судорожно вдохнул, издал перед братом мокрый, отвратительно смертный звук. В глазах начинало темнеть, но темнота успокаивала своей простотой. Людвиг держал руку Гилберта, ход его мыслей замедлялся. Он видел, как Гилберт застыл, как его губы скривил крик боли: человеческая смерть обращалась вспять. — Гилберт. Гилберт повернулся к нему. Два глаза пристально смотрели на Людвига из-под окровавленных прядей. Гилберт сжал его руку так крепко, что Людвиг почувствовал, как ломаются кости. Боль и голое отчаяние переполняли красные глаза. Гилберт видел, что метки человечности ещё пятнают Людвига. Разодранная мочка уха, прореха в боку, рана в животе. И его ноги. — Брат. Гилберт тяжело сглотнул, прижал ладонь к ране на груди Людвига так, будто мог её исцелить, будто мог влить свое бессмертие в человека перед собой. Он мучительно взревел, склонил голову, прижался лицом к плечу Людвига. Стал баюкать брата своим сердцебиением. Людвиг закрыл глаза. Тепло брата согревало его смерть. Он слышал лишь Гилберта, чувствовал лишь его прикосновение. Его запах: океан, грязный городской воздух, цветы на берегу ручья. — Обещай мне, — пробормотал он. Слова давались с трудом; сливались друг с другом. Он почувствовал, как Гилберт замер. Его дыхание сладко коснулось Людвига, когда он заговорил. — Всё, что угодно, Запад. Людвиг, что угодно, всё, что хочешь, — прошептал он. Голос сорвался на имени брата. Людвиг ощутил тягу тьмы, услышал у себя в голове мягкие голоса. Голос брата, голос короля. Голос несчастного уличного мальчишки; голос газетчика; крестьянина, падшего от удара косы; женщины, поливавшей цветы на балконе. — Обещай мне… Он услышал, как Гилберт охнул и отстранился. Его жар покинул Людвига. Слабое сердце вяло гоняло по синим венам остатки крови, пульс набирал силу, выравнивался. Людвиг медленно сел. Кости срастались заново, органы вставали на место. Мертвые солдаты исчезли с лица земли; позади осталось лишь несколько настоящих трупов. Остальное — иллюзия. Актёры пьесы, ведущей их к неизбежному концу. К выбору. Они — такая же фальшивка, как и их человеческое прошлое. Не было никакого сиротского приюта в трущобах Кёльна. Не было военной академии, и не было выпускника, который всего за два года дослужился до лейтенанта. Слова в записной книжке Людвига — ложь, его мемуары — выдумка. Пешки их истории сыграли свою роль. Вот и всё. Он поднял голову, увидел печаль и радость во взгляде брата, увидел сотню прекрасных, чистых эмоций, которые скрывало от него притупленное человеческое восприятие. Он положил руку на затылок Гилберта, притянул брата к себе. Их лбы соприкоснулись. — Обещай мне, — выдавил он, смиренно и решительно хватаясь за остатки сознания, — обещай, что мы всегда будем находить друг друга. До тех пор, пока не придет наш час, или пока я не сдамся. Пока мы не обратимся в заблудившихся людей, ты должен искать меня, ты должен поклясться. Обещай, что я никогда не пройду через это в одиночку… Гилберт коснулся его плеча. Рука у него была словно лёд, и Людвиг пришел в чувство, вернулся в иное сознание. Родина взывала к нему, возвращала его к липам и рекам, просила закрыть глаза и разом прочувствовать её. Миллионы человеческих сердец бились ради него, ради них двоих. Теперь он не узнавал этот ритм, не узнавал эти бессчётные секунды, длящиеся один вздох. — Людвиг, клянусь тебе. Клянусь, что ты никогда не останешься один, и я ни за что не позволю умереть тебе собачьей смертью, если только не умру вместе с тобой. Клянусь на нашей крови, я больше никогда не оставлю тебя, — свирепо ответил Гилберт: лёд и зима, таившиеся внутри, затрещали в его костях. Он прижался губами к губам брата, полный нежности и чистоты, опутанный перипетиями их существования. Снег всё падал, таял на коже Людвига, а Людвиг обнимал брата, не обращал внимания на петлю вокруг шеи; смотрел, как иней липнет к коже Гилберта. Они долго сидели вот так, в грязных, оледеневших мундирах. Боль ушла, но её тень показывалась всякий раз, когда Людвиг вдыхал. Она гремела в его лёгких. Ещё несколько мгновений, и превращение не успело бы настигнуть его. Гилберт тоже это понял: поэтому он так крепко обнимал Людвига. Вновь взревела буря, и Гилберт медленно встал, не отпуская руки Людвига. Через миг Людвиг встал следом. Суставы захрустели так, будто проверяли, на сколько стали крепки. Вместе, будто единое целое, Гилберт и Людвиг смотрели на Запад, на поле брани, где их родина распростерла почерневшие корни. Людвиг стер с кожи человеческую кровь и взглянул на брата. Он был словно бог войны, вернувший свое по праву; глаза Гилберта лучились светом, в них пылала непримиримость. Но когда он посмотрел на Людвига, его безумие смягчилось. Гилберт протянул руку, коснулся его щеки. Осколок человечности сверкнул в его улыбке, когда он склонился, и снег развеял шепот: — Обещаю, Людвиг. — Я всегда буду находить тебя. *** 24 декабря 1947. Море бушевало на кончиках пальцев. Белые гребешки ледяных волн пожирали остров. Крохи, которые от него остались. За последние несколько часов остров стал проседать, сдаваться напору океана. Единственный обитатель острова медленно проигрывал свою последнюю битву. Его координаты выцветали на карте мира. Он лежал на спине, прижимал кулак к сердцу, зажав в ладони последнюю спичку, и ждал. Снег падал мягко и ровно. Горстки снега плыли по воде — сами себе острова, и тоже чьи-то могилы. Он уставился в белоснежное небо, на неизменное солнце, и сжал в руке его последние лучи. Отчасти он боялся, что не сможет чиркнуть спичкой; боялся, что камень выпадет у него из рук, и его поглотят вездесущие волны. Что он выронит спичку, и она потеряется, а он не сможет её выловить. Не сможет, потому что у него едва двигаются руки, едва открываются глаза. Теперь холод зимовал у него в костях. Подступал к мозгу. Он медленно, судорожно выдохнул, аккуратно убрал руку от спички. Первыми у него отмерли пальцы, и любая попытка что-нибудь удержать напоминала болезненную, вялую борьбу. Камушек лежал средь огарков. Собрав последние силы, он чиркнул спичкой. Фосфор вспыхнул светом. Его маленькое солнце. Он опустил голову на камень и смотрел, как вокруг выцветает серость. Дорогая парча, позолоченные потолки и расписные рамы пришли на смену мху, пустому небу, деревьям. Мираж казался таким настоящим, что он мог почувствовать сухой запах разложения, исходящий от картин; увидеть полосы на мраморном полу. Гилберт Какие есть новости Что ты можешь вспомнить про меня Любую мелочь Пускай даже это будет тот раз когда я по-зверски с тобой поступил и столкнул тебя с балкона Или когда ты бросил меня голого посреди деревни и мне пришлось возвращаться назад одному Хоть что-нибудь твои воспоминания может оживить что угодно Я не знаю как ещё тебе помочь Я должен быть там с тобой Я обещал тебе Заставил тебя поклясться а сам нарушил свою клятву Он услышал, как Людвиг заплакал. Имя прозвучало в голове так ясно, что на губах расползлась мрачная улыбка. Он почувствовал, как от этого движения у него потрескались щеки. Слой соли на коже расступился и обнажил чернеющую плоть. Когда он заговорил, его голос был едва громче цикадной трели, едва громче предсмертного хрипа. Но он знал, что Людвиг услышит. — Я снова вижу дворец. Только он до сих пор пустует, — пробормотал он и вытянул руку, захотел искупать её в лучах света, струившихся из окна. Кожа смягчилась, к ней вернулись бледность и красота, вернулось всё то, что танцевало под солнцем и не ведало зимы. Солёный брызг прорвался сквозь дворцовые стены, оставил на подоконниках и стеклянных рамах картин алмазные капли. Дворец задрожал, поплыл, как рисунок радиошума. Он поглядел на спичку и вспомнил, как раньше игрался с масляными лампами. Перед пламенем возникла картина: она отражалась на стене и оттого казалась огромной, пугающей. Дрожащее пламя свечей искажало людские лица, искажало собак и тварей из Преисподней, искажало здания и сюрреалистические нагромождения. Непременный штрих из прошлого: это для пущего гротеска. Он услышал, как Людвиг вздыхает где-то позади, и обернулся. Дворец исчез из виду, и даже сквозь толщу инея и смерти он почувствовал укол испуга, когда увидел, что от этого клочка земли почти ничего не осталось. Только пара скал, за которые можно ухватиться, да верхушки деревьев — будто руки утопающих, ищущие спасения. Наверное, он охнул, или невольно издал ещё какой звук, потому что Людвига что-то напугало. Что такое Что случилось неужели ты начинаешь вспоминать Возвращаться чертовски больно и есть в этом какая-то насмешка судьбы — Нет. Нет, я не помню, но уже и так ничего не осталось, — прошептал он и попытался сесть, пока вода не забрала и его. — Остров, скалы… море слишком быстро их поглощает… Спичка замолкала, и отчего-то её молчание зажгло в нем искру ярости. Хотелось трясти спичку, пока та не потухнет, выкинуть её в море. Она горела неестественно долго и неестественно ярко. От этой неестественности выворачивало наизнанку. — Что? — рявкнул он. Его голос охрип и почти омертвел. — Ты от меня что-то скрываешь, ты с самого начала что-то скрывал, играл в игры, всё намекал и намекал, но так ничего толком и не сказал. Ты мог меня спасти! Я ведь здесь, я где-то да нахожусь, иначе и быть не может, я же вижу небо и океан, они существуют, а ты мне какие-то дрянные миражи подсовываешь! Он закашлялся и зажал рот рукой, но кашель всё продолжался, превращался в судорожные хрипы, сухие и страшные. Он лежал, прижимался щекой к холодным камням и смотрел на манящее море. Спичка дрогнула в руке, и сквозь туман в глазах он увидел Людвига, тусклого, как запятнанный радиошумом дворец. На мгновение лицо стало различимее; сморщилось от беспокойства. Но это не утешало, а лишь сильнее злило. Людвиг прильнул к его рукам, и когда он заговорил, голос у него был почти такой же хриплый. Я не могу Я ничего не могу сказать тебе напрямую Меня удерживает закон Однажды я пытался сказать и меня чуть наизнанку не вывернуло когда я стал противиться Ему — Чьи это ещё законы, — тихо спросил он, жадно ловя каждое разъяснение спички, будто одержимый. Людвиг замялся, поднял голову. У него был расфокусированный взгляд, как у слепого. Не знаю И дело не в том что я от тебя что-то скрываю Это всё равно что гравитация или Закон сохранения массы Видимо с помощью этих законов вселенная пытается сохранять равновесие Людвиг замолчал, а потом заговорил снова. Его грубый голос смягчило извинение. Надо было так поступить с самого начала Гилберт спрашивай меня о чем захочешь Ясно же что я только факты перечислять горазд Он раскрыл ладонь и стал смотреть, как снег крадет у его кожи последние капли цвета. — Что со мной происходит. Ты умираешь Голос Людвига совсем стих. Он медленно моргнул, почувствовал знакомую сонливость. Его усыпляли нежный снег и ледяная вода. — Почему я умираю. И… не говори, что у меня органы отказывают. Не говори, что всё из-за голода. Не говори ничего человеческого, сам знаешь, я не о том спрашиваю. Людвиг сел и выпрямил спину. Его глаза-спички загорелись ещё жарче. Ты разрываешься между двумя сущностями И это Может это и хорошо я и сам не знаю Людвиг замялся. Было видно, что ему трудно говорить. Однажды ты объяснил мне в чем дело У тебя на полке стояла одна книга Такая тяжелая что чуть не раздавила меня когда я попытался её достать И там были очень красивые картинки Всё цветное и каждая деталь прорисована Ты сказал что это нарисовали монахи Истории в книге походили на мифы про которые я читал А может все эти истории изначально были во мне я уже и не вспомню Истории о том кем мы были когда-то А мы были так жестоки с людьми Поначалу наше бессмертие может вызывать у них сострадание или презрение Ты говорил что когда-то вы мучили и изводили людей Все вы Все до единого кто принадлежал к нашему роду Вы сбились с пути и утратили сущность вашего обличия Сущность по подобию которой вас создали Время разъело её Отдалило вас Наш род От людей И сделало нас безжалостными Людвиг тяжело выдохнул, и на несколько драгоценных секунд его силуэт снова стал четче. В книге говорилось про сборище людей Эдакая причудливая выдумка Проклятие или Ещё какая нелепость Ну прямо сказка Но ты сказал что всё это вранье несусветное ты уже тогда так выражался И объяснил что вселенной просто нужен способ отделить зерна от плевел отделить сильнейших от слабейших Людей сражают катастрофы Неизлечимые болезни Стоит им победить одну как ей на смену приходит другая А нас Сражает вот это Ты называешь это «импотенцией» когда тебе хочется поострить И «карой» когда это случается с тобой Это период во время которого мы должны испытать на себе все ужасы муравьиной жизни Нас лишают нашей сущности Пока мы снова не усвоим урок Не усвоим каково бояться утраты Бояться боли И смотреть в бездну Mise en abyme Нас выдергивают из нашего макрокосма и бросают в микрокосм Для нас создается история Рисуются декорации и обстановка Фигуры которые нас направят Всё за тем чтобы мы как следует усвоили урок За тем чтобы призвать нас к радости и боли Чтобы мы познали каково провести восемьдесят лет в шкуре пылинки И когда мы испытываем на себе этот страх Эту радость Тогда-то мы и начинаем вспоминать И после того как всё возвращается на круги своя нам дают выбор Остаться муравьем Прожить сколько нам отведено Несколько секунд Или десятилетий Сколько стерпит тело Или вернуться к своей первозданной сущности Которую люди когда-то назвали божественной И снова ждать низложения Тишина сгладила остров, и снова показались золотые стены дворца. Он ощутил, как ступает по мраморному полу: камень молодел под его ногами, зарывался назад в землю, ждал, когда его отыщут в её недрах, покромсают, отполируют, уложат плитками. Голые стены зала дожидались отделок и гобеленов. Клочок земли стирал с себя дворец; побеги цветов пробивались наружу; небо висело над головой; свежо пахли трава и листья, насытившиеся солнечными лучами. Каменные замки. Деревянные крепости. Палатки из сукна. Пещеры. Первобытная потребность в укрытии — потребность, которую он взрастил в них собственной рукой; внушил им страх перед бурями и голодом, перед маленьким кармашком пустоты на исходе их жизней, содержание которого он никогда не смог бы понять. Как его род был тщеславен. Теперь он вспомнил. Они рождались средь рек, полей и лесов, когда первые люди объединялись в племена и овладевали речью. Поначалу они наблюдали за людьми, держались поодаль, но как только узнавали о них достаточно, то зверски распоряжались этим знанием. И они платили ужасную цену. Вечные муки. Они нашептывали свои желания ведомым людишкам и платили десятикратно за каждый удар кнута, за каждую смерть на поле брани, за каждый разбой и убийство, — за всё, в чем были повинны. Тяжесть их греха, единого в любой мысли, в любом разуме, в любой религии. Эта тяжесть вернулась к нему разом, но не в обличье прекрасного дворца или мерцающей спички: она рухнула к нему на грудь наковальней; всем весом воспоминаний придавила его к увядающему острову. Это была вина: всё от первой капли крови, пролитой, когда было брошено первое копье, и до последнего мучительного взгляда в глазах генерала, спустившего курок. Все эти злые людишки. Жить — значит снова встречать их сотнями. Смотреть, как сгорит заживо очередной город. Чувствовать запах дыма. Слышать, как во имя него люди требуют крови. Слышать, как люди требуют его крови. Он прижал руку груди, заставил легкие наполниться воздухом. Вытолкнул из себя слова. — Как ты живешь с этим. Он потянулся к Людвигу. Спичка дрожала и слабела. — Всё жжется и горит… Боже, Людвиг, я не помню, чтобы в прошлый раз было так же больно, — прошептал он. Почерневшие пальцы бесцельно пронзали мираж. Наконец взгляд Людвига остановился на нем, зрачки сфокусировались. Всё потому что я подвел тебя Не успел вовремя тебя найти Прошла неделя а я до сих пор тебя не отыскал Боже Это Всё это моя вина Прости меня, Гилберт Он до того ослаб, что смог только кивнуть в ответ. Он сжался в комок, вода хлестала его по ногам, а остров рассыпа́лся в ничто. Он возвращался к самому себе, от острова не было никакого толка. Остров исполнил свое предназначение. Большего и не требовалось. Только на это он и сгодился: прозябать на куске скалы средь какого-то Богом забытого моря. Так далеко от цивилизации, что брат даже не смог отыскать его. Боль копьем пронзила его тело, и он снова взревел — вой пустым эхом разбился об облака. Последние кончики ветвей утопали в соли. Уже неважно, что он выберет. Но то была не кара. Может, он не усвоил урок, или Людвиг всё-таки помог ему, или его вина так велика, что её уже нельзя искупить. Он останется там, под толщей воды, взаперти у своего бессмертия. Проведет вечность средь холода и будет ждать, когда люди вернутся и подберут его. И не нужно никакого острова. — О б-боже, я умру. — Он охнул и вдруг опять почувствовал холод. Тело начало исцеляться, омертвевшие клетки ожили ровно на столько, чтобы снова различать тепло и холод. Он стал противиться исцелению, и впервые вздохнул с облегчением от того, что у него почернели пальцы. Он смотрел, как отморожение разъедало его тело, заглатывало руки, ползло по венам. Кажется, он плакал. С губ лились мольбы о пощаде, а вода пожирала его заживо. На поверхности виднелись всего пара скал; берег рассыпался в то, из чего возник. Хлор. Водород. Углерод. Среди них не было сияния фосфора. Спичка уцелела в его руке, и краем глаза он заметил Людвига. Пламя дрожало, брызги пытались погасить его. Брат стоял по колено в воде, лицо пылало от гнева, синие глаза искрились. Спичка догорала. «Ты не умрешь», — разъярился Людвиг. Он упал в воду, опустился на колени, к Гилберту. Ты куда сильнее, ты не можешь бросить меня одного Он хотел возразить, но Людвиг зажал ему рот рукой. Кожа отдавала на вкус медью, серой, машинным маслом. Чернилами. «Ты обещал», — сказал Людвиг, прижимая руку к его лицу. Ты поклялся Сказал что лучше сам прикончишь меня но не отпустишь Это были самые извращенные слова какие я только слышал но Богом клянусь если сейчас ты вздумаешь взять их назад то остаток своего жалкого существования я буду вылавливать тебя из океана Я не дам себе умереть Пока не иссохнут моря Пока я не найду тебя Если сейчас черт подери ты от всего откажешься От всего, ради чего мы выживали, всё пойдет прахом, Гилберт! Ты станешь ещё одной страницей книги, ты перестанешь существовать, ты будешь ничем, и весь мой мир— Людвиг прижался к нему, и Гилберт ощутил на своей груди тяжесть. В руке он держал уже не спичку, а уголек. Он закрыл глаза. Легкие с трудом раскрывались в грудной клетке. Наполнялись грохотом воды. — Мне плевать, как тебя будут звать в следующей жизни, — тихо сказал Людвиг. Его силуэт погас, обернулся тусклой синей искрой. — Я прошу об одном. — Вернись ко мне. Гилберт открыл глаза, уставился в толщу кристально чистой воды. Он падал. Он посмотрел на свою руку, увидел, как чернота исчезает с кожи. Видел, как вместе с ним как тонут остатки острова. Деревья обращались в лед и таяли. Скалы рассыпались на песчинки. Десять догоревших спичек исполнили свое предназначение — и они расщеплялись на атомы. Гилберт смотрел на рассеявшийся вокруг хаос; поморщился, когда кости встали на место, а кожа срослась. Вздохнул, чтобы почувствовать, как в легких плещется вода. Это ещё сносно. Больно, но бывало и хуже. Это было бы так легко. Просто поддаться течению. Так легко и ужасно. Попытки самоубийства ничем хорошим не заканчивались — этому его научила жизнь. Приятно, что он помнит хотя бы это. Он снова вздохнул переполненной грудью; это его успокаивало. В конце концов, он уже оставался один. Уже проживал жизнь без Людвига — жизнь без опоры и путеводной звезды. Тогда приходилось тяжелее, было до ужаса одиноко, и он с большим трудом переваривал человеческие эмоции, которые собирал в себе годами. Никто не пришел на помощь, не объяснил. Не дал подсказку. Не разделил его тягот. «Выживи». Он заставил Людвига поклясться, что тот выживет. Но для него самого, пожалуй, это почти непосильная задача. Он тонул и не мог спастись. Остались только соль, вода и неразрушимая оболочка. Неудивительно, что всё свелось к выживанию. Выживание — это понятно. Оно двигало даже простейшим вирусом. Выживание. Через размножение и уничтожение. Через упрямство. Он вспомнил дворец. Вспомнил, как ступал по мрамору, как нашел Людвига в саду. Брат читал и уснул под деревом — аристократическая праздность во плоти. Но так казалось лишь на первый взгляд. Людвиг проснулся и заявил, что Гилберт всё неправильно понял. Просто он переутомился, да ещё и поздно лег спать. А Гилберт всё дразнил и дразнил его, пока Людвиг не выплюнул ему в лицо это слово. Упрямец. Они оба упрямцы — наследие их скромной, почти целиком покойной семьи. Но «покойные» — это такое человеческое слово. Невыжившие. Да, скорее так. Гилберт открыл глаза. Вода вокруг него почернела, как уголь. Он медленно поплыл к поверхности; кровь в жилах замерзла, но сердце билось ровно. Гилберт плыл очень, очень долго. Вынырнув, он тяжело задышал, стал жадно втягивать в себя воздух; холод сковал легкие. Гилберт убрал от лица мокрые пряди и оглядел горизонт. Синева. Кругом — одна лишь синева. «Выживи». Приказ. Ужасный, ужасный приказ. Приказ, которым связал его Людвиг, и Гилберт убьет его за это. Но сначала нужно найти Людвига. А он и сам понятия не имел, где находится. Гилберт облизнул потрескавшиеся губы и пробормотал вслух единственное, что ощущал. — Ну твою же мать. *** 25 декабря 2027. Гилберт стоял и дрожал на морозе. Шапку он натянул так, чтобы целиком закрывала уши. Шапка называлась «тока». Или шапка-бини. Да просто вязаная шапка. Вообще-то, шапка была не его, а Людвига — серая и чересчур длинная, а ещё теплая («как стильно!», отметила мама Гилберта и принялась расспрашивать, где он взял такую шапку). Людвиг стянул её с головы и напялил на макушку Гилберта, как только тот сказал, что его чутка морозит. Конечно же, Гилберт подумал, что ему на голову приземлился паук («тканевый?» — позднее съязвил Людвиг); он дико перепугался и рылся у себя в волосах, пока на него не снизошло озарение: вообще-то, это шапка, а не паук. А потом, как и следовало ожидать, Людвиг стал его нещадно дразнить, и Гилберт пригрозил, что украдет шапку и убежит с ней куда подальше. Людвиг ответил: «Ладно, но не думай, что это твой официальный рождественский подарок. Так что ты не можешь подарить мне старый носок или что-то в этом роде и сказать, что всё по-честному, мы квиты. Неа, так не пойдет. Я тебе не домашний эльф». Так что Гилберт взял шапку и свалил домой. Людвиг сказал, что ему надо сбегать по делам, и нет, Гилберт не может пойти с ним. Остаток дня Гилберт слонялся по дому в каком-то глупом, мечтательном оцепенении. Он чуть не ошпарился, пока пытался сделать себе горячий шоколад (всё равно вышло какое-то варево из корицы). А ещё ему приказали сидеть на диване и держаться подальше от электроники: мама застала Гилберта врасплох, когда он собирался купить Людвигу компьютер за девятьсот евро. Вчера Людвиг вроде бы говорил, что его нынешний компьютер глючит. Родители Гилберта решили, что пойдут с ним смотреть, как зажгут елку, и их не отговорило даже его невыносимое нытье. Гилберт стоял в толпе, зажатый между родителями, и прислушивался: не раздается ли поблизости знакомый, ворчливый баритон Людвига. Когда он услышал несколько угрюмых нот, то немного подпрыгнул в толпе, чтобы получше разглядеть людей. Он приземлился на папину ногу. — Господи, Гилберт, нашел, где прыгать! — вскрикнул папа. Он сам запрыгал на одной ноге и зыркнул на сына. Гилберт показал ему язык. — Заведи себе ноги покороче. Ты Людвига не видел? — Людвига? А, сына пекаря? Папа как-то мигом позабыл про свою «боль» и вгляделся в толпу. — Ага, нашел! Вон наш кавалер, — легко сказал он и указал рукой позади себя. Гилберт уже хотел поблагодарить отца, но тут до него дошел смысл фразы. Он ошарашенно уставился на него, замялся и хотел объясниться, но на ум не приходило ни единого слова. Мама засмеялась и толкнула его плечом. — Может, пекарю ты голову и вскружил, но уж нас не провести, — подколола она. — Ты сегодня раз сто его имя себе под нос пробормотал. И думать не хочу, чем вы занимались прошлой ночью… какое-нибудь дельце да закончили. Ха! Закончили. Понял? Потому что конч— — Мама, Богом клянусь, лучше бы ты сейчас сказала «кончили ставить елку», или ещё какую спасительную фразочку, потому что я к этому разговору не готов! — выдавил из себя Гилберт. Тон его голоса повышался с каждым словом. Его родители заржали, как последние сукины дети, но потом отец легонько коснулся спины Гилберта. — Ну, тогда иди к нему, — сказал он и подмигнул сыну. — Я уже перебесился с этой темы, когда мама подметила, что ты чересчур увлекаешься манекенщиками. А ещё мы как-то наткнулись на гигантский склад гей-порно в семейном компьютере. Папка называлась «Домашка». Это нас тоже слегка насторожило. От стыда Гилберт закрыл лицо руками, но позволил родителям протолкать себя сквозь толпу. — Господи боже, ну почему я сначала подрос, а потом вы согласились купить мне отдельный комп, почему не наоборот, — застонал он от неверия и ужаса. До Гилберта снова донесся голос Людвига, а через пару секунд ещё один — тихий голос мамы. — Ну, иди к нему, милый. Другого шанса не будет. С нами ты ещё успеешь позажигать елки. — Если судить только по внешности, он тебе не ровня. Уж больно неказист, — рассеянно прибавил отец. — Спорю, характер у него тоже не саха— ай! Следи, куда локтями тыкаешь. — А ты следи за длинным языком. У нас прекрасный сын, — сказала мама и тихонько шмыгнула носом. Она нежно подтолкнула Гилберта вперед и улыбнулась ему. Гилберт ошарашенно улыбнулся в ответ. — Я— вы эту родительскую беспечность в телике подсмотрели? Или где? — тихо спросил он. Они засмеялись, но потом папа покачал головой и приобнял маму. — Это мы можем обсудить потом. — Он чуть приподнял подбородок, посмотрел в толпу. — А сейчас тебя ищет Людвиг. Гилберт кивнул и медленно выдохнул. Ноги сами повели его к Людвигу. Высокий рост выделял того в толпе. Он озирался с легкой тревогой на лице, и от этого у Гилберта чуть сжалось сердце. Но вдруг Гилберт остановился, обернулся через плечо, посмотрел на родителей. Они стояли к нему спиной, папа всё ещё обнимал маму за плечи, и на миг Гилберта охватила тревога: захотелось подбежать к родителям и обнять их. Остаться с ними, и пускай Людвиг ищет дальше, потому что они — его семья, они любят его, и действительно, Людвиг ему не ровня, так неужели он испортит идеальный семейный вечер ради этой туманной возможности? Он нерешительно замялся, застыл меж двух огней, а потом медленно отвернулся. Родители никуда не денутся. Они отпразднуют ещё не одно Рождество, придут посмотреть ещё не на одну елку. Он ещё успеет побыть примерным сыном. Всё успеется и повторится. Он протолкнулся сквозь толпу, засмеялся, когда его заметил Людвиг. У него на лице нарисовалось такое облегчение, что Гилберт просто не смог промолчать. — Эй, — непринужденно сказал он и встал перед Людвигом. — Потерял что-то? — Моя шапка до сих пор у тебя, — слегка ворчливо подметил Людвиг. Гилберт снова рассмеялся и пониже натянул шапку на лоб. — А я-то думал, что это мой не-рождественский подарок, — снахальничал он. — Я сказал, что это не твой рождественский подарок. Вечно ты не там расставляешь акценты, — сухо сказал Людвиг. Он смахнул с плеч Гилберта снег. С неба посыпались крупные, тяжелые снежинки. Гилберт хотел ответить какой-нибудь невероятно остроумной фразой, но тут к трибуне вышла мэр города с речью. Гилберт вежливо замолк, чтобы её послушать, но вместе с тем медленно, медленно прислонился к Людвигу. Рука в перчатке подобралась к его руке, и он решительно взялся за неё; слегка сжал пальцы Людвига. — Я рад, что ты пришел, — тихо сказал Людвиг. Сказал так тихо, чтобы среди тесной толпы его услышал только Гилберт. — Помнишь, как мы горбатились над этим чудищем? Ещё бы я не пришел. Пусть признают мой тяжкий труд, — пробормотал Гилберт, склонил голову и ухмыльнулся Людвигу. Людвиг изобразил на лице муку. Но вдруг его что-то встревожило. — Если честно… я тебя кое о чем спросить хотел. Свободной рукой он полез в карман. Оттуда Людвиг достал клочок бумаги и отдал его Гилберту. — Сколько себя помню, я носил это в бумажнике, — тихо сказал он. — Но не помню, как писал эту записку. И уже не помню, что это значит, может, это прикол такой, или… не знаю. Смысла в этой фразе не больше, чем в предсказаниях из печенья. Смешно выходит, если мысленно прибавить: «у себя в постели». А так — бессмыслица. Гилберт нахмурился и отпустил руку Людвига, чтобы развернуть бумажку. Там было всего два слова. — «Найди его»? — прочел он вслух. Людвиг кивнул с серьёзным выражением лица. — Я здесь только из-за этого клочка бумаги, — сказал он. Его было едва слышно из-за рождественской шумихи. Толпа начала обратный отсчёт, закричала: «тридцать». — Я хотел остаться в Сааре, я обычно там Рождество провожу. Но однажды, пару недель назад, когда я за что-то расплачивался — кажется, за кофе — я наткнулся на этот клочок у себя в бумажнике, и… что-то на меня нашло. Появилась навязчивая идея вернуться домой. Даже не сказать, чтобы навязчивая идея. Знаешь, было такое чувство, будто я не выключил дома духовку, будто я обязан вернуться и всё проверить, хотя отлично знаю, что не включал я никакую духовку. Я чувствовал, что обязан вернуться, и толком не знал, зачем — пока ты не подошел и не заговорил со мной. Я это не в первый же день понял, сначала решил, что ты странный и слишком буйный, но потом я… Он замолчал. Толпа досчитала до двадцати. Гилберт разгладил бумажку. Ровный, аккуратный почерк — это явно писал Людвиг. За последние несколько дней он не раз видел, как Людвиг писал в гроссбухе пекарни. Идеальные углы букв. Жесткие, четкие линии. Будто переписывал с типографического образца. «Найди его». Гилберт склонил голову. В мозгу у него что-то зароилось, затрещало по швам. — Я — это он. Людвиг кивнул. Толпа досчитала до десяти. — И ты нашел меня. Губы Людвига изогнулись в едва заметной, смущенной улыбке. — Пожалуй, — тихо ответил он. — Но я думаю… Толпа досчитала до пяти. — Что искал тебя… Два. — Уже очень давно. Один. Елка ожила, огни ярко вспыхнули на гирляндах. Люди радостно кричали, хлопали по спинам тех, кто помогал с елкой, поздравляли их. Обнимались, целовались и подкалывали друг друга, как и предписывала традиция. Гилберт будто бы ничего не слышал. Он пялился на клочок бумаги, и два простых слова эхом звенели у него в голове. «Найди его». Запах соли и машинного масла. Лето, пропитанное порохом. Но всё это затмили другие воспоминания. Его квартира в Берлине. Работа. Друзья, родители. Он жил. Каждый день он старел, но продолжал жить, и краем сознания понимал, что стоит ему отвлечься от своей обыденности, стоит ему хоть на секунду засомневаться — и всё будет кончено. Он мог потерять всё. Он бы увидел, как умирают его родители, смотрел бы в зеркало и видел бы, как стареет. Он мог потерять работу, квартиру, друзей. Мог потерять даже Людвига, потерять же его на следующий же день — нет, этого он не выдержит; подсознательно Гилберт понимал, что искал то же самое, и в его бумажнике не нашлось бы клочка бумаги, но у него в костях и в плоти были запечатаны те же слова. Найди его. Или потеряешь. Утрата. Его сердце бешено заколотилось, и он тут же поднял голову, посмотрел на елку, на толпу, на спины родителей — идеальная, обыденная картина. Он жадно уставился на неё, ухватился за действительность, как утопающий хватается за рассыпающийся берег. Всё осталось прежним. Смех родителей, елка, деревня, где он вырос; магазин музыкальных инструментов, куда он ходил год за годом и пытался освоить игру на скрипке; кафе, в котором он подрабатывал летом; родной дом в тени деревьев; лес, где он играл с ребятами в ковбоев, полицейских, грабителей, космонавтов, строителей, капитанов дальнего плавания. Он ещё ничего не потерял, пока что не потерял — всё осталось прежним. И таким оно останется навсегда, он как-нибудь да позаботится об этом. Он ничего не потеряет, этого быть не может, его от одной мысли об этом выворачивало наизнанку; он любил каждую мелочь, он любил эту жизнь, обожал жить. У него было всё: елка, толпа, семья. Прямо здесь и сейчас. Он попробовал расслабиться. Вспомнить свою мантру. Запечатлеть этот момент в снежном шаре, навечно сохранить его в первозданном виде. Никаких перемен. Перемена означала утрату, а он хотел оставить всё так, как есть. Всё и всех: родителей, елку, деревню, Людвига. Но Людвиг вернется в Саар. Вдруг действительность показалось Гилберту не такой уж и красочной. Людвиг уедет. Он уйдет, уедет, и может забыть про Гилберта. По миру ходят и другие люди, другие существа — такие же обычные, как Гилберт. Более обаятельные. И даже если Людвиг давно искал его, сейчас у него нет причин остаться. Ни одной причины — его здесь ничто не держало, ничто не держало его рядом с Гилбертом, ничто не мешало ему уехать. Но нет. Всё должно остаться прежним — идеальным и постоянным, иначе и быть не может, этого он не позволит. Гилберт пошатнулся — его тоже похлопали по спине, как и всех, кто помогал с елкой; но он едва почувствовал чужое прикосновение. Он уставился на снег. Луна освещала каждый след. Следов были сотни, снег почти растоптали в ничто, новые снежинки не успевали покрыть землю. Но скоро подует ветер, разразятся бури, и ничего не останется. Он уже чувствовал, как тревога медленно разъедает его: он будет жить один, похоронит родителей, друзей, сам сгниет под землей, не сможет ни думать, ни дышать; перестанет существовать, исчезнет. Ужас обрушился на него с чудовищной силой, и Гилберт отчаянно дернулся, вскинул голову, стал искать глазами родителей — его успокаивало только их присутствие. Они здесь, на месте. Всё осталось прежним: следы на снегу, огоньки на елке, запах хлеба, доносящийся из пекарни. А потом всё пропало. Не было ни дыма, ни тумана. Ни оглушительного звука, ни вспышки света. В один миг они существовали, а в другой — уже нет. Слабый поток воздуха поспешил заполнить пустое пространство, раздались тихие щелчки — столкновение атомов. Луна всё ещё ярко освещала почти нетронутый снег. Сохранились следы только двух пар ног. Гилберт стоял и смотрел на иссохшее дерево: огромную, древнюю ель, пустившую корни глубоко в землю. Он медленно рухнул на колени, очертания миража дернулись у него перед глазами. Он едва чувствовал боль. Исцелять нечего. Когда его зрение снова стало таким, каким было всегда, он снял перчатки и вынул из глаз контактные линзы. Услышал, как стонет Людвиг, и взглянул на брата, а потом уставился на снег. Ему открылся истинный облик города. Всё давно заброшено. Если не считать Людвига, в радиусе восьмидесяти километров — ни души. Опустевшие магазины. Всё заколочено. Вместо городской ратуши — развалины. Людвиг упал на колени рядом с ним. Наконец он поднял голову, взглянул на брата. На лице Людвига была написана такая боль, будто его предали. Гилберта кольнула горькая радость. Людвиг медленно повернул голову, молча оглядел развалины, а потом наконец заговорил. — Мы были счастливы. Гилберт кивнул, царапнул щеку. — Были. Тишина душила руины города. — Я не понимаю. Гилберт посмотрел на брата. Внутри всё замерло и опустело. — Чего не понимаешь? Людвиг медленно выдохнул. Он старался в упор не замечать, что по щекам катятся слезы. — Я не хотел возвращаться к этой пустоте, — тихо сказал Людвиг. — У меня была семья, у тебя тоже. Не было никаких войн и болезней, и мы наконец-то нашли друг друга. Почему... я не… не понимаю, почему… Гилберт закрыл глаза, нехотя ощутил, как возвращается в привычное тело. — В этот раз струсил я, — глухо сказал он, уставившись на луну. — Испугался. На одно только мгновение. Но, видимо, хватило и этого. Подумал про тебя, про родителей и... — Вдруг он рассмеялся. Эхо прокатилось по деревянным стенам магазинов. — У них даже не было имен. По крайней мере, я их не помню. — Он всё смеялся, и упал на спину, в снег. — Наверняка имена у них были, персонаж без имени не очень-то правдоподобен, но господи боже, я не помню, как их звали. Для меня они были просто Мамой и Папой, вот и всё… Он прижал к глазам ладони, всё смеялся и смеялся, хотя по щекам уже текли слёзы. Он услышал, как шелохнулся Людвиг; почувствовал, как к боку прижалось тепло. Брат медленно лег в снег рядом с Гилбертом, прильнул к нему. — Забавно, — тихо сказал Людвиг. Говорил он неуверенно, но хотел подыграть Гилберту. — Я… я тоже не помню имена своих родителей. Но лучше посмеюсь над этим потом. Гилберт убрал от лица одну руку, недоверчиво посмотрел на брата. На губах прорезалась упрямая улыбка. — Господи, глупый мальчишка… — сказал он тихим, дрожащим голосом. — Провел в человеческой шкуре двадцать лет, а нормально смеяться так и не научился. Совершенно безнадежен. Он притянул Людвига к себе, положил руку ему на макушку, легонько сжал его спину. — Ты всегда говорил, что ученик из меня неважный, — пробормотал Людвиг и крепко сжал руку Гилберта. — Даже в этот раз… только что я жил всем этим, и вот оно уже исчезает из памяти. Пекарня, я… моя… мама. Та, которая мне досталась. — Он покачал головой, отвернулся. — Вроде бы у неё были светлые волосы. Больше ничего толком не могу вспомнить. Только то, что с ней было тепло. И рядом с духовками тоже. Всё… рассыпалось и перемешалось. Не могу отделить одну деталь от другой, не могу понять, какой была картинка. Наверное, потому, что я ещё очень молод. Мне всегда казалось, что самым древним из нас приспособиться труднее всего. Но им легче выстроить воспоминания по порядку. Им удается собрать мозаику, собрать картину целых десятилетий, вспомнить, что было до и после, а вот я… ну. Как думаешь, зачем я написал ту записку. Когда я пытался написать что-то более конкретное, оно стиралось. Но после того, что было в прошлый раз, я не мог… не хотел рисковать. Гилберт снова засмеялся, но уже не так пусто. — Узнаю своего младшего брата, — сказал он с ноткой усталой гордости. — Вечно ищет лазейки в космической логике. — Это про меня, — согласился Людвиг и закрыл глаза. — Космический адвокат Людвиг. Специализируюсь по делам звёзд. Гилберт по-доброму усмехнулся, ещё крепче сжал руку Людвига. Они так и лежали в снегу. Гилберт смотрел, как луна движется по небу, вслушивался в приветственный шепот деревьев: «наконец-то вы дома». Только в этот раз у него действительно был дом. Место, куда он возвращался снова и снова. Ну конечно, в том-то и была вся насмешка. Стоило им взаправду почувствовать себя людьми, взаправду ощутить боль и испугаться безжалостной стрелки часов, как их выкидывало за пределы циферблата. И им приходилось покорно наблюдать за маятником со стороны, ждать, когда вновь пробьет их час. До следующей семьи, к которой они привяжутся — или до следующей жизни, которую скоротают в горьком одиночестве. Он до сих пор помнил всё так, будто это было вчера. Первый день в университете. Он так боялся. Интересно, почему всё не пошло прахом ещё тогда. Может, силы юношеского страха просто не хватило. А может, он слишком верил в своих родителей. В марионеток, вылепленных вселенной. Понимающие, но строгие. Добрые. Сердятся всегда кстати. Под завязку набиты отсылками к поп-культуре, рецептами блинчиков и праздничными традициями, которые они соблюдали всю жизнь — а если начистоту, то последние пять лет. Что угодно, лишь бы он полюбил их. Лишь бы страшился дня, когда увидит их гробы. Гилберт задушил в себе злой всхлип, снова прижал руку к лицу. Он услышал, как Людвиг шевельнулся, коснулся его щеки, и Гилберт услышал глубокий баритон: — Знаю, я смухлевал, — тихо сказал он, но в голос прокрался отзвук злости. — В этот раз — так точно. Я порвал бы бумажку, если бы мог, но испугался, что вместе с ней порву себя. — П-помолчи минутку, Лютц, пожалуйста, — процедил Гилберт. Голос душили слёзы. — Дай мне проводить себя в последний путь. Это т-традиция такая. Сейчас, воздам почести, и тогда— тогда поговорим. Людвиг вздохнул, но послушно умолк. Идеальный младший брат. Берет его на слабо, когда нужно, и отступает, когда того требует благоразумие. Гилберт тяжело выдохнул, позволил ритму их сердец успокоить его. Подумал о кладезях человеческого тепла. О других людях — таких, как Мама и Папа. О людях, которые заставляли его выживать, и о брате, который заставлял его жить. Боль стихла. Она будто была их спутницей. Всё исчезало. Порез о бумагу затягивался за секунду. Сломанные кости срастались за день. Да что такое по сравнению с этим две воображаемые фигуры. — Но это ты здорово придумал… с бумажкой, — вдруг сказал Гилберт. Слова помогали одолеть горе. Всё равно было тяжело подолгу скорбеть об отдельных людях. Но он цеплялся за их образы. Везло, если он мог удержать их в памяти хотя бы лет десять — если так случалось, то что-то их встреча да значила. Где-то у него были флэш-карточки с именами и изображениями. Наверное, в его настоящей берлинской квартире. Рядом коллекцией бесполезных и устаревших энциклопедий, которые собирал Людвиг. Людвиг кивнул и сел, зарылся пальцами в волосы Гилберта, нежно потянул его за пряди — прямо как тогда, в той маленькой, маньяческой комнатке на втором этаже пекарни. — Я уже не первый раз пытаюсь, — признался он. Людвигу явно нужно было ухватиться за нить разговора, пока пекарь в нем погибал под обломками воспоминаний. — Но бумажка либо не переносилась со мной в новый мир, либо оказывалась пустой. И даже в этот раз какая-то сила на неё да подействовала. Почему-то бумажка стала важной. Хотя я, конечно, на неё почти не смотрел. Просто клочок, который я не выбросил по счастливой случайности. — Он мрачно улыбнулся, его синие глаза потемнели. — Я очень устал от всего этого, но я не сдамся. Если сдаваться, то только вместе. Поэтому я должен находить тебя так быстро, как только смогу. До того, как ты осмелеешь, пока меня не будет рядом, и до того, как я ошибусь. — Я всегда смелый, — упрямо пробормотал Гилберт и вцепился в руку брата. — Но не тогда, когда речь заходит об этом. И кто бы тут осмелел? Мы видели, как они погибают тысячами, и сколько из них взаправду упокоилось с миром? — Упокоились самые усталые, — тихо сказал Людвиг и закрыл глаза. — Надеюсь, в таких превратимся, только когда мы миру станем поперек горла, а не он нам. Гилберт резко кивнул, прильнул к Людвигу. Схватился за рукав его пальто и пробежался пальцами по краю. — В этот раз ты был таким милым, — наконец сказал он и тоже закрыл глаза. — Мне нравится, когда ты вредничаешь. После такой фразы его стукнули по голове. Он подался вперед и усмехнулся: знал, что Людвиг покраснел. — Но ты правда был милашкой! — настоял Гилберт и ухмыльнулся ему. — Кажется, ты мне даже особо не перечил. Во время войны мы оба всегда такие: «да, герр» или «нет, герр» — и секс просто скукотища, ненавижу делать всё втихаря, если это не какая-нибудь ролевая игра. А помнишь, как в прошлый раз мы были… дипломатом и переводчиком? Мне вечно казалось, что я тебя использую. — Так оно и было, — отрезал Людвиг и чуть-чуть закатил глаза: попытался скрыть еле заметную улыбку. — Просто я позволял себя использовать. В основном потому, что ты по-дурацки краснел и бормотал что-то про приличия. — Ой, мечтай, важная птица, — буркнул Гилберт и пихнул брата в руку. — Ей-богу, ты с каждым десятилетием становишься всё язвительнее. Что же с тобой стало, я-то помню тебя ещё милым, тихим мальчиком-психопатом. — Он потеребил кольцо на шее и замолк. К списку имен, которые он каждую ночь повторял в молитве, прибавились ещё два. — Нам надо придумать что-нибудь получше, — вдруг сказал Людвиг и снова потянул Гилберта за волосы, чтобы тот обратил на него внимание. Гилберт нахмурился, пихнул брата локтем, но с любопытством поглядел на него. — О? Например?.. У Людвига раскраснелись щеки, и он пробормотал: — Я не говорил, что у меня есть идея, только подметил, что она нам нужна. — Вот спасибо. По-моему, та университетская шаражка подпортила твой некогда блестящий ум, — сухо сказал Гилберт. — Саар — не шараж… не собираюсь об этом спорить, — твердо сказал Людвиг и скрестил руки на груди. Несколько черт пекарского сына снова просочились в его солдатский облик. — И всё-таки, идея нам нужна. Клочок бумаги слишком легко порвать, потерять, где-нибудь забыть, выкинуть. Есть предложения? Гилберт тихо замычал, уставился в небо. Над головой простирались звезды. Перед глазами пронеслись призрачные воспоминания: он лежал на спине, на холодном камне, и глядел на звёзды с отцом, слушал, как стрекочут сверчки в лесу. А над головой висели всё те же звёзды. И их мимолетный блеск был стократ милее сердцу. Даже им уготована смерть — теперь звёзды, за которыми он наблюдал ещё в детстве, засияли ярче. Звучала их лебединая песнь. Он крепко сжимал руку брата, и вместе они смотрели, как звёзды взрываются. Он долго не двигался. Потом Гилберт дернул Людвига за руку; улыбнулся, когда услышал его непринужденное: «хм?» — У меня есть идея, — тихо сказал он и прижался головой к его плечу. Людвиг поднял бровь и приобнял Гилберта за плечи. — И? — Она тебе не понравится, — предупредил он. Людвиг фыркнул. — Мне многие твои идеи не нравятся. И что теперь. — Вот, опять ты язвишь... Ладно, некогда мне сейчас придираться к твоим заскокам, — пробормотал Гилберт и ухмыльнулся. Он пробежался пальцами по предплечью Людвига, ощутил под тканью тепло кожи. Гилберт наклонился поцеловать брата, поддался порыву. Облако дыхания поднялось в морозный воздух. Ему незачем бояться утраты. Пока что. И так будет всегда, если он останется трусом и откажется тихо кануть в небытие. Гилберт чуть отстранился, потерся холодным носом о нос Людвига, засмеялся, когда брат попытался увернуться. Гилберт остановил его, крепко сжал затылок Людвига. Тогда Людвиг стал молча терпеть холод, но настойчиво уставился на Гилберта: хотел, чтобы тот заговорил или пошевелился. Одно из двух. Гилберт улыбнулся шире, зарылся пальцами в волосы Людвига, склонился ближе и прошептал ему на ухо: — Тебе это точно не понравится. Но, думаю, может сработать. Что, если мы— *** 18 декабря 2057. Людвиг никак не мог уснуть. В отеле было слишком жарко. У Людвига отобрали пульт от кондиционера, а взамен всучили пуховое одеяло, в таком климате только одеяла-то и не хватало. Людвиг лежал, ворочался, вертелся и потел, казалось, уже несколько часов. А потом сдался. Он немного позанимался йогой, чтобы успокоиться, принял ванную — убил на всё про всё час. Потом включил утренние новости, и время пролетело незаметно. В пять тридцать он спустился к завтраку, напичкал себя какими-то таинственными пирожками с сосиской и не особо свежими помидорами; вернулся к себе, почистил зубы, убедился, что не оставил в номере вещи, и ушел. До аэропорта ехать пять минут. Компания прислала за ним крутую тачку, как мило с их стороны, и он оказался на месте почти за полчаса до назначенного времени. Людвиг встал у ворот так, чтобы не мешать прохожим, и лениво поскреб свою руку. Она чесалась. Всегда чесалась, с тех самых пор, как он сделал— Он отвел взгляд и чуть нахмурился, когда понял, что на него в открытую уставились несколько женщин, да ещё и рты слегка приоткрыли. Частое явление: всё из-за пилотской формы. Людвиг уже и из воздушных сил ушел, а форма до сих пор притягивала к нему всевозможное внимание. Во время тренировочных полетов стюардессы на него чуть ли не вешались. Вечно предлагали кофе, закуски, всяческие развлечения, журналы Sky Mall. Он так до конца и не понял, каким чудом не убьет всех на борту, если зачитается журналом, но не хотелось завязывать разговор лишь за тем, чтобы попросить разъяснений. Вежливые отказы, кивки, сжатые улыбки. Если надо было сделать объявление, обычно он полагался на второго пилота. Однажды Людвиг уже сделал объявление: рыдала половина бизнес-класса. И половина эконома. Видимо, мало кто ценил твою честность, если ты терял контроль над траекторией полета. Какой черт его вообще дернул податься в гражданскую авиацию — неясно. Нет, минуточку. Этого черта он помнил яснее ясного. Стивенс, чтоб ему было пусто, Стивенс и его назойливые, с виду невероятно дельные советы, которыми он направо и налево разбрасывался в лётной академии — они-то и привели Людвига к тупикам и финансовой нестабильности. Теперь он просыпался в четыре утра с тремя женщинами, двумя мужчинами и половиной пиццы в постели. Все были в одежде. От этого почему-то становилось грустнее. Людвиг вздрогнул и хлебнул кофе, попытался стереть из памяти эту картинку. После той ночи он обзавелся паранойей такого масштаба, что её не успокоил бы ни один тест на наличие половых инфекций. Людвиг уже молчал о том, что заранее перестал доверять людям, которые выказывали хоть намек на непристойность. Если бы можно было всю жизнь проходить в медицинских перчатках, не ловя на себе косые взгляды, наверное, Людвиг эти перчатки вообще бы не снимал. Будто презервативы для рук. Неа, вот об этом ему думать не хотелось. Дурацкое сравнение. Он покачал головой и раздраженно выдохнул. Коллега. Пускай уже придет его коллега, второй пилот. И бортпроводники. Сонные пассажиры клевали носами у дверей; их рейс отправлялся через час. Людвигу надо было ещё столько всего проверить. Убедиться, что маршрут не поменялся. Познакомиться со вторым пилотом. Это будет его первый настоящий полет, и Людвиг хотел бы, чтобы всё прошло прямо по инструкции. В зале ожидания становилось всё кучнее и кучнее, и Людвиг изо всех сил старался слиться со стеной: ему не нравилось, что в его сторону бросали бесчисленные взгляды. Люди пялились на его прическу, на форму, на татуировку, на очки. Татуировку, слава богу, было почти не видно — но Стивенс, чтоб ему провалиться. Ну, наверное, это всё из-за него. Людвиг даже не помнил, как ему сделали татуировку, и не помнил, чтобы ему хотелось разукраситься чернилами — видимо, это означало, что тогда он нажрался в хлам и уже не мог здраво рассуждать. Во-первых, будь Людвиг трезвее, он вообще не делал бы татуировку, а во-вторых, точно не набил бы себе компас. Стрелка не указывала на север, и Людвигу больно было смотреть на этот дурацкий рисунок — даже если его выполнили элегантными чёрными чернилами. Рисунок был витиеватый, весь в мелких деталях, но с какой стати стрелка указывала на Восток. Компасные стрелки должны указывать на север. Господи. Черт подери. Людвига просто воротило от этой татуировки, но ещё сильнее его воротило, когда он представлял, как будет её выводить. Останутся шрамы. И это после того, как ему много лет к ряду удавалось избегать серьёзных травм и ранений на военной службе. Он опять рассеяно почесался, прошелся ногтями от запястья до локтя — там, где виднелась татуировка; и принялся искать среди толпы человека в такой же униформе, как у него. Скоро отправляется рейс. Очень скоро. Только он почувствовал, что вот-вот потеряет всякое терпение, и уже хотел звонить своему начальнику, чтобы тот связался со вторым пилотом, для профилактики покричал и пристыдил его, как тут Людвиг заметил в толпе знакомое пятно: сочетание тёмно-синего и золотого. Секунду спустя ему на глаза попался мужчина: он вальяжно шагал, перекинув через плечо небольшую сумку с пожитками. Мужчина был молод — судя по виду, всего на пару лет старше Людвига, больше тридцати двух ему не дашь — но его яркие светлые волосы казались почти пепельно-серыми. Ростом он был ниже Людвига; не качок, но коренаст — напоминал телосложением пловца; и так надменно вскинул голову, что Людвиг мрачно подумал: «армейский». Так расхаживали только они. Самодовольные засранцы. Мужчина подошел к нему. Одна бровь приподнята, на губах — ухмылочка. Людвиг открыл рот, хотел поздороваться, но не успел: пилот протянул ему руку и заговорил первым. Господи, трещал он, как сорока. — А ты, наверное, Людвиг. Фамилию я забыл, ну да неважно. Я болтать люблю на рейсах, так что микрофон не трогай. Так, у нас есть пара минут на знакомство с кабиной пилота — чесслово, всё как в обычном самолете третьего поколения — и на знакомство друг с другом. Ты так зыркаешь, дай угадаю, тоже из военных? Морская авиация? Воздушные силы? Боже, лишь бы морская авиация. Единственные стоящие пилоты во всей клятой компании — оттуда. Могут приземлиться на авианосец и глазом не моргнуть. Адово впечатляют. А когда пассажиры разбушуются, с этими ребятами вообще классно, только попроси их рявкнуть что-нибудь по связи, а потом сиди да слушай, как рейтинги компании взлетают к небесам, уписаться со смеху можно. Людвиг ни слова вставить не успел. Он так и не узнал имя пилота: его как-то незаметно отвели в самолет и усадили в пилотское кресло. Людвиг ошарашенно уставился на коллегу, а потом указал на себя. — У меня есть фамилия, — отрезал он. — На бейджике. Прямо здесь написана. Как и у всех. Второй пилот пожал плечами и хлебнул кофе. По его лицу расползлась легкая, расслабленная улыбка. — А я вижу плохо. Мне придется почти носом к тебе в грудь уткнуться, чтоб надпись разглядеть. Людвиг опять уставился на него. — Но… ты пилот. Мужчина опять пожал плечами, рассеянно дернул пару включателей, чтобы запустить диагностику оборудования, и краем глаза глянул на Людвига. — Знаю. Я им пытался всё объяснить, когда проходил собеседование, но они, видать, так обворожились моей мужественной красотой, что их не смутили первые признаки слепоты. Эти благодетельные менеджеры очень торопились меня нанять… и кто я такой, чтобы им отказывать? Людвиг сжал челюсти, попытался сохранять спокойствие. Он знал, что мужик шутит, и дураку ясно, что со зрением у него всё в порядке, но шутка вышла не смешная, а нахальная и самодовольная, и какого хрена он не может просто прочитать надпись на бейджике?! — О, уже предчувствую незабываемое веселье, — буркнул он себе под нос и мысленно поблагодарил Бога за то, что большинство их сегодняшних рейсов — местные. Второй пилот засмеялся и поморщил нос. — Правда? А я-то уж думал, сейчас начнется что-нибудь из разряда: «Дурачиться будешь, когда рейсы кончатся». Расслабься. Малёк совсем, бога ради, тебя это не убьет. В ответ Людвиг только низко рыкнул и притворился, что очень увлечен записями в своем наколенном планшете. Он почувствовал, как ему тыкнули пальцем в колено, и не отозвался. Мужик принялся тыкать снова — тогда Людвиг ударил его по руке и буркнул: — Нет, спасибо. Второй пилот вздохнул, и через секунду Людвиг почувствовал, как что-то опустилось ему на голову. За миг до того, как оно поднялось вновь, Людвиг понял, что это было. И почувствовал, как кровь вот-вот закипит в жилах. — Убери свою сраную кружку с моей головы, — тихо произнес он, выверенно отчеканивая каждый слог. — Неа. Это ж произведение искусства. Целый перфоманс. Людвиг услышал, как трещит его планшет: пальцы впились в дешевое дерево. Он даже не знал, как зовут этого мужика. Чем таким Людвиг мог ему пригрозить? Как правило, достаточно было прорычать имя шутника, чтобы тот всё понял. Твою ж мать. — Ты. Уже неплохо. Второй пилот прыснул со смеху, но кружку тут же убрал. Людвиг выпрямился и впился в мужика стальным взглядом. Тот улыбнулся, шутливо пошевелил пальцами, но прищурился. — Ты всё прослушал, — мягко сказал он, в один присест допил кофе и поставил пустую кружку на место. — Я спросил: ты третий двигатель уже проверил? Людвиг ошарашенно моргнул. Ничего себе. Ему задали вопрос по делу. — Я— да, — ответил он, позабыв о своем раздражении. — Проверка в процессе, а ты— — Только что проверил второй и четвертый двигатели, у второго показатели не идеальные, но ничего серьёзного — может, стоит на него глянуть и, если удастся, подкрутить во время полета, но я подозреваю, что там на обшивке просто болт слегка развинтился, всё остальное крепко держится, — отвлеченно сказал второй пилот и протянул Людвигу распечатки технических характеристик. Людвиг взял бумаги. Мужчина ухмыльнулся ему. — Я Гилберт. Кстати говоря. Приятно попилотствовать. — Я Людви— мое имя ты уже знаешь, — буркнул он и быстро просмотрел бумаги. Он положил их, запустил калибровку и повернулся, чтобы задать вопрос второму пилоту (то есть, Гилберту, вечно он забывал имена). Но тут он увидел, как из-под рукава Гилберта выглядывает черное пятнышко. Он ненадолго замолк, выждал, когда рукав чуть приподнимется. На предплечье Гилберта показалась татуировка. Компас. Чёрный рисунок, стрелка указывает на— — Господи боже, оно повсюду, — буркнул Людвиг и накрыл ладонью компас, нарисованный у себя на запястье. — Мм? Гилберт посмотрел на него с вежливой заинтересованностью. Людвиг покачал головой и пробормотал: — Неважно. — А потом снова принялся за работу. Они молча закончили проверку оборудования и замерли, когда всё было готово ко взлету, а пассажиры начали заполнять самолет. Людвиг дерзнул снова взглянуть на второго пилота — за миг до того, как бортпроводник закрыл дверь в их кабину. Он искусал себе всю нижнюю губу, а потом решил, что обязан спросить. — Знаешь кого-нибудь по фамилии Стивенс? — Стивенс? Гилберт нахмурил брови, а потом покачал головой. — Нет. Но фамилия какая-то скотская. А что? Людвиг неясно махнул рукой на запястье Гилберта. — Татуировка. Она, эм— Гилберт тут же заалел и слабо усмехнулся. — Ух… ё. Меня раскрыли, да? Он закатал рукав, показал татуировку. Людвиг ошарашенно уставился на неё, широко раскрыв глаза. Компас. Чёрный рисунок, стрелка указывает на Запад. — А что за Стивенс? — Да так, подонок один, — буркнул Людвиг и отвернулся, чтобы поправить авиационную гарнитуру. — Ну... ладно. Его смутили нотки раздражения и замешательства в голосе Гилберта. Людвиг слегка сгорбился, повоевал сам с собой, а потом наконец закатал свой рукав. Гилберт замер. — Но… какого черта она не указывает на север. Людвиг покачал головой. К щекам хлынула кровь. — Кто бы говорил. Ты случайно не бывал в тату-салоне где-нибудь в Сан-Диего? — Ни шагу не ступил по американской земле. Хотя тренировался на американском симуляторе. Вроде бы от компании Fracas. — А в Брюсселе бывал? Гилберт покачал головой и ухмыльнулся. — Может, просто существует какая-нибудь датабаза дерьмовых татух, которые набивают всем нажравшимся, — сказал он, усмехнулся и повернулся к своей части приборной панели. — Международная конспирация. Тайный всеобщий позор. — Как позор может быть одновременно тайным и всеобщим, дебилизм какой-то, — сказал Людвиг и закатил глаза. По правде, такое объяснение его не устроило. — Конспирологи обожают хитросплетенные парадоксы. Не копай слишком глубоко. — Ещё бы. Я— о черт. Людвиг жестом указал на микрофон. Гилберт подмигнул, сказал одними губами: «всё схвачено», и взялся за микрофон. — Доброе утро, дамы и господа, за окном у нас прекрасный Франкфурт, весна и четыре градуса тепла. Покорно просим потерпеть ещё пару минут, пока мы не завершим последние проверки и приготовления — и глазом моргнуть не успеете, как мы взлетим, — весело проговорил он, то и дело поглядывая на Людвига. Людвиг изо всех сил пытался не обращать внимания на эти взгляды, но его рука невольно потянулась к татуировке, скрытой под рукавом рубашки. Гилберт убрал микрофон, и почти на целую минуту кабина погрузилась в тишину. Потом Гилберт заговорил снова. — И всё-таки странно. Он растерянно ухмыльнулся и потер шею. — Мне почти, эм. Почти хочется позвать тебя на ужин и потрындеть об этом. Есть планы на вечер, когда сядем в Мадриде? Людвиг широко раскрыл глаза от удивления, но не успел он придумать ответ, как услышал, что с языка у него слетают сухие слова: — Только чур никаких тапас. Так себе угощение для поддержания разговора, особенно если разговор пойдет о стыдобе вроде международной тату-конспирации или какой ещё белиберде — твою мать. Не умею я во всё это. Просто да. Конечно. Ужин— ужин это еда. — Ужин — это еда, — с ноткой облегчения повторил Гилберт. — Да ты поэт. — Он рассмеялся и запустил ещё одну проверку оборудования. Гилберт снова улыбнулся Людвигу, и через секунду тот слегка напряженно улыбнулся в ответ. — Кто бы говорил, — пробормотал Людвиг и включил авиагарнитуру. Он медленно выдохнул и снова взглянул на свою руку. Бортпроводник высунулся из-за двери кабины, Гилберт поговорил с ним. А потом Людвигу в ухо протрубил голос из центра. — Один, девять, один, семь, разрешаю взлёт. — Понял вас, Центр, — сказал Людвиг и в последний раз взглянул на Гилберта. Второй пилот поймал его взгляд на себе, слегка ухмыльнулся одними глазами, а потом выглянул в окно и тихо-тихо проговорил: — Сосредоточься, Людвиг. У Людвига раскраснелись щеки. Он быстро отвернулся, и на секунду даже позабыл нужный код. Он прокашлялся, закусил губу, чтобы не сморозить ещё какую-нибудь глупость. Господи боже, что он творит. Чистое совпадение, из которого завязался целый разговор. Он растерял сноровку. Людвиг крепче сжал штурвал. По спине пробежался холодок. Чернила тяжелели под кожей, но он не обратил внимания: заставил себя вернуться в настоящее. Успеется. Всё непременно успеется. — Вас понял, Центр, — повторил он и прищурился, сосредоточился. — Код ответчика: два, ноль, пять, се— Конец.