Этот город...

— Тебя тут же быть не должно… — говорит вошедший прямо с порога — хрипло и растеряно. У вошедшего бритая башка нескладно сидит на длинной шее, пиздецовые ресницы и странные глаза чуть навыкате. У него сердито и смешно вылетают слова из большого некрасивого рта. — Что это за дерьмо, блядь, а? — Я не блядь, а честная работница коммерческого секса, — отвечает ему Славик, растирая ноющие колени. — Можно просто Сонечка, если у тебя тонкая душевная организация, мужик. Да хоть своим именем меня назови, пока кончать будешь — всё чисто. Без жучков. Не под запись, так сказать. Они, конечно, есть — помаши ручкой и улыбнись товарищу майору — но «выключены до особых указаний». А на тебя никаких указаний не поступало, сорь, мужик… Славик перестаёт бороться за свой товарный вид (не после десятого хуя за ночь, поздно ты пришёл, мужик) и смотрит на гостя с обескураживающе-честным ебалом. Гость в культурном ахуе, но держится нормально. На Славика не кидается как на вырезку (эх, парную, довоенную ещё… пожрать бы сейчас), блядообличительный монолог не толкает (а ведь у некоторых встаёт только после «как ты дошла… дошёл до жизни такой») и вообще… — И вообще, если не хочешь в болоте ебаться, то помоги мне, — Слава спры… аккуратно сползает с кровати и тянет нахуй мокрую насквозь простыню, — перестелить надо, а то как полк переночевал… Хотя, почему «как»? Мужик молча берется за другой край простыни и помогает даже её примерно нормально сложить, а не обычным Славиным макаром — комком ебучим, который фиг когда просохнет. Мужик ниже на целую голову, и Слава фыркает, представив, каково ему будет на Славу залазить. А ещё на нём рубашка. Но не военная, как Слава заеба… привык, не мразотно-зеленая, а розовая, и Слава в легком культурном ахуе тоже. Он и до войны таких рубашек на мужиках ни разу не видел, а чтобы теперь… Слава наклоняется за покрывальцем — чистое, мягонькое, для себя берёг, да уж чего там (работа убер аллес), когда боль из тянущей и привычной на секунду становится ожогом. Первым разом, когда… — А, сука, всю спину как наждачкой стесали! — Слава роняет покрывало на кровать и пытается заглянуть себе за плечо. — Значит, дела на фронте в той ещё пизде, дядь… Посмотри, не сильно страшно там, а? Слава поворачивается к гостю спиной. Тот матерится непонятно и коротко и снова молчит, и не трогает горячую покрасневшую кожу, до кровавой росы натертые позвонки, не делает ничего и ничего не говорит — и Слава сейчас только вспоминает мимолетно, что стоит голый. Голый посреди ярко (на окнах — затемнение, не подкопаться) освещенной, маленькой и душной комнаты, в которой две трети пространства занимает кровать. Слава голый, очевидно много и долго траханый в предыдущие часы (дни… ебать, кабы не годы. Сколько там обычно длятся маленькие победоносные войны?). Слава стоит голый и у него в костях и мыслях толченое стекло — от усталости. Слава трясёт слипшейся от пота челкой, прогоняя неуместную в данной обстановке задумчивость: — Ты чё, уснул там, дядь? Или дрочишь на моё прекрасное тело втихушку? Хуй с ним, давай к делу — скоро светать начнет, а я ещё не баиньки… Слава ложится на покрывало зудящими лопатками и жопой, оттягивая тяжкий миг «полного контакта» с рабочей поверхностью и разводит колени механически-выверенным движением. Ещё Слава искоса палит мужиков гордо выступающий нос — и надеется, что хуй у него поменьше, и что в ящике стола остались таблеточки, и что завтра на рынке удастся хоть картохи раздобыть, и что, наверное, будет дождь, а это значит… Мужик всё так же молча начинает расстёгивать пуговицы рубашки. У этой невъебенно-розовой рубашки невъебенно маленькие пуговицы, их так долго расстегивать, что Слава успевает задремать с открытыми глазами, а потом мужик аккуратно складывает рубашку и брюки на стул, а потом у него ладони — ненормально, неправильно большие и горячие, и хер — блядь, блядь, бля… — тоже, но двигается он… бережно. Да, «бережно» — думает-вспоминает Славик подходящее слово сквозь толчки (раньше он знал много всяких слов, и с ними во что-то играл, в стихи, что ли, подбирал риф… раньше было лучше — и с памятью на слова тоже). Слава не кончает (у него даже не стоит), но мужик — слава богу! — не доёбывается до него больше. Мужик вытирает хер краем покрывальца (любимого, мягонького, ну сук…) и шарится в карманах брюк. У него хорошие сигареты, старые, ещё до-блокадные — с фильтром и сладковато-приятным дымом. Слава — честная проститутка, которая получила всю плату (деньги надежно запиханы поглубже в наволочку), но устоять перед таким куревом никак нельзя, и он корчит максимально соблазнительную физиономию, предлагая «бонусом отсосать за сигаретку». Мужик коротко всхрапывает некрасивым сухим смехом. Протягивает ему недокуренную (затяжки три ещё, живём) и одевается быстро, как по тревоге. Мужик на пороге улыбается ему зачем-то ещё и говорит, что его — мужика — зовут Мирон. Слава показывает большой палец в ответ, тут же забывая и розовую рубашку, и прозрачные глаза, и большой хер по имени Ми… Утром вечерняя таблеточка даёт о себе знать тошнотой в голове и сухими спазмами ноющего желудка. Слава ненавидит просыпаться настолько «утром», но шанса добыть чего-нибудь съедобного по приемлемой цене (любая цена, на которую он заработал жопой, поначалу кажется нихуя не приемлемой, но… всё течет, всё меняется) позже шести-семи утра не остается с самой зимы. Теперь на улице апрель, но всё ещё холодно и сыро как ебучим мартом, поэтому Слава следует принципу «я надену всё лучшее сразу». Что бы он ни надел — итог всё равно… плачевный. Слава идет по рядам торговым походкой королевы, а в спину (да и в ебало, чё уж говорить, неприятно конечно) ему летят забористый мат, взгляды, кислоты серной повъедливей, чуть ли не каменья библейские — эх, хорошо! Хорошо в стране родной быть шлюхой, а в глубоком тылу, а много месяцев вязкой и бессмысленно-далекой бойни спустя, а в таком захудалом приморском городке, как их — особенно. Слава не торгуясь отдает за десяток мягких зеленоватых картофелин всю ночную выручку. Ладно уж… Им — женщинам с тусклыми редкими волосами, серыми припухшими рожами и лужеными глотками — нужнее. У них воюют где-то далеко за семью морями мужья (ну, как воюют… ползают в грязи да потрахивают местных шлюшек). У них орава детей на шее, тощий вечно голодный скот, жирная посуда, застиранное до дыр бельё… То ли дело — Слава. Соня. Сонечка. У Славы есть трофейная мазь от синяков (да на Славе и так всё заживает как на собаке), есть кровать с мягоньким покрывальцем, есть таблеточки. Таблеточки от всего — от боли в жопе до тоски душевной. Есть постоянные клиенты — большие тыловые шишки, есть таблеточки. Есть дом, крыша над головой — и таблеточки. Теперь вот и картоха есть, и табле… — Слушай, Слав… Он не останавливается. Это не его имя. Не посреди улицы, не средь бела дня. Наверное, пацан какой-то, Славик, его домой зовут, а не… Рука на плече. Горячая, даже сквозь одежду, рука не хватает, не больно, не держит — просто оказывается на плече правильным каким-то образом, и ему приходится остановиться. Приходится обернуться, посмотреть на чужое ебало — с ненормально прозрачными глазами чуть навыкате. Приходится вспомнить. — Муж… Мирон, да? Ты чего такой смелый? Зашквара при всём народе не боишься… Мирон не убирает руки, не отворачивается, не улыбается и молчит. Слава сначала вываливает на него весь репертуар. Громко, театрально. Монолог пропащей женщины. Блудница и городок праведников. Вот это всё. Потом — Слава сам не замечает как — они уходят. С центральных улиц, от смешных и пафосных слов. Потом Мирон наливает ему чай. Жидкий, несладкий, но этот чай — самое охуенное из того, что побывало у Славы во рту за много месяцев. Таблеточки не в счет, они никогда не в счет. Мирон живет на отшибе. Далеко от моря. Недавно совсем живет, переехал из столицы. В столице, по слухам, готовятся сваливать. С другой стороны — по газетным листкам враг бежит, бежит, бежит. Ага, скачет. Как блоха, нахуй. — Я писатель, — говорит этот Мирон по-детски застенчиво, и Слава не может не заржать в голос (предусмотрительно подальше отодвинув недопитый чай). Писатель, блядь. О чём сейчас можно писать? Все слова кончились, почти все, остались только самые скучные. Голод. Жопа. Таблетки. Писатель, надо же… — На что живешь? — спрашивает его Слава, отсмеявшись. — На какие шиши по девочкам гуляешь? Не воюешь, национал-предатель… — Книги продаю. Старые у меня, редкие, от дедушки остались. Знаешь какой спрос у спекулянтов, они за границу толкают, — Мирон подливает им чая в кружки с очень белыми стенками и вежливо раскрывает перед Славой пачку своих пиздатых сигареток. Слава — парень не промах, поэтому тащит сразу две (а ещё Слава блядский дебил — потому что сразу же деликатно возвращает одну на место). — Не воюю, потому что не берут. Пятый пункт в паспорте, все дела… — Да тебе на ебало один раз посмотреть — и в паспорт заглядывать не надо! Сразу понятно, какой ты национальности, шпиён, — Славе хорошо. Славе непонятно и хорошо, и весело. А Мирон закуривает сам и передает ему зажигалку с полустертой длинной надписью («к…пи себе… вою… бок» — девиз древнего еврейского народа, чтоль). Мирон спрашивает — мимоходом, между затяжками — просто и обычно: — А ты чё? Жопой торговать легче? — А я пацифист, дядь. Хуй войне и всё такое… Чай вкусный, Мирон приходит раз в неделю («Чё, кого на этот раз ради жопы моей загнал? Бодлера или Рембо?»). Чай вкусный, таблеточки — уже нет, но без них совсем пизда. Чай вкусный, а бабы с рынка совсем охуели и в конце мая выгнали Славу без жрачки, совсем. А, и побили. Их было много, Слава не считал ниже своего достоинства защищаться, нихуя подобного. Просто эти бабы озверели. Они кидали в Славу палками. Одна палка удачно так просвистела возле уха. Другая ебнула по хребту. Пиздец, средневековье! — Я думал, они меня, в пизду, сожгут, — улыбается Слава Мирону. Чай по-прежнему вкусный, но сильно не хватает (пропустил время из-за этих чокнутых, пропустил, теперь потряхивает и тошнит сильнее обыкновенного), не хватает… — Таблеточки, у меня, там… будь другом, мэн, дай, а? Он глотает две подряд, забывая про чай, и про ноющий свежесодранной кожей загривок, и про… Мирон дергает шнобелем своим и бесцветно-понимающе интересуется: — Давно сидишь? — Не в обиду, но давай без б… Не рассказывать же Мироше (писателю, блядь, настоящему, как в книжке. Слава и черновики видел, и вообще — пи-са-тель, надо же) про ту, раннюю, довоенную, до, до, до… — до-жизнь. Когда были мама и слова, слова складывались так пиздато и легко в звучные хлесткие строчки, и были друзья, рядом, всегда, и работать ходить, на работу, было совсем не обязательно — деньги были за слова, а не за… Всё лучше было, всё лучшее мимо проебалось, мама.., а Ваньку забрали эти, со стеклянными глазами и в форме, а Андрюха гниет где-то за седьмым морем в земле, а таблеточки ему принёс тот хряк в хаки, принёс и сказал, что Слава умный мальчик и что «умный мальчик будет красивой девочкой», да… — Без обид, Слава, — говорит Мирон и целует его… пытается, вернее — в горький от таблеточек и несказанного рот, но Слава испуганно отворачивается, и поэтому поцелуй получается в ухо, и это пиздец как щекотно. После этого маленького инцидента ничего не меняется. Чай вкусный, Мирон продает книги и приходит к Славе официально — клиентом, честь по чести. К сожалению-счастью, к Славе приходит не только он, поэтому о том, что город займут союзники, Слава узнает «гражданским — точно первым, Сонечка, да… открывай ротик, куколка, давай». — Давать ещё и союзникам?! Слава цепляется за Мирона отчаянно. В сухой, выламывающей кости истерике. — Нахуй, нахуй, на… Славе нехорошо. — Спасай меня, жид, — говорит Слава. Потом Слава не говорит. Слава на жида орет. — Трус! Мирон повторяет ему снова и снова про таблеточки-таблетки что-то. Что нельзя слезть. Что от судорог откинуться на раз-два можно, что он (Мирон) такое сколько раз видел, что… Нахуй. Слава посылает всё нахуй, когда выбирается из-под последнего (крайнего, сука) союзничка. На-хуй. Ночь. Слава выходит из дома. Идти немного неудобно, но с каждым кварталом, с каждым переулком навстречу морю — Славе легче. Вот и… Слава — на мокрый песок сразу. И — бежать. По полосе недавнего свежего отлива бежать легко — каждый новый толчок всё проще дается. И Слава бежит. И бежит от города, и Славу не ебет, что он бегает как беременная цапля, от города бежит и от стертой в кровь спины, и сухих смешных слез и наркоты (таблеточки-таблеточки-та…) и от сигарет довоенных и сладких, липких пальцев, женских злых криков вслед, голода, серого невкусного хлеба за бешеную цену, спекулянтов, сводок со всех фронтов, бежит и бежит от носатого жида, и от его прозрачных глаз и ресниц, и от его загнанных за Славикову жопу книг (не за еду. Не за дрова, не за мыло — за Славу. За обдолбанную Сонечку-шлюху)… Слава бежит и бежит, пока за спиной у него никто не встретит даже самого малого следа его несчастья — бежит.