АНЕВРИЗМА

Если я умру, то тебе должно быть всё равно, потому что тебя на мою смерть не пригласили.

Ты дергаешь меня за волосы; я склоняю голову так низко, что резко обозначаются шейные позвонки, и пистолет, измазанный в крови и слюне, проскальзывает в мою глотку чуть ли не до самых гланд. Я задушенно хриплю, насаживаясь сам, и ты пальцами вцепляешься в мой подбородок, задавая темп. Пинаешь меня по щиколотке; я оседаю на пол, и ты кладёшь палец на курок, другой рукой поворачивая мою голову; я приглушенно шепчу: — Утопи меня в кислоте, папочка. И ты — тонешь сам, внезапно запрокидывая мою голову и больно прикусывая кожу на шее. Я прошу: — Избей меня ремнем до полусмерти, папочка. Ты морщишься, продолжая оставлять следы на моих ключицах — не проявление нежности, нет, но проявление ненависти; и это нравится мне гораздо больше, чем простая человеческая недострасть, веришь? Я пытаюсь захрипеть: — Вскрой мне грудину, папочка. – с кольтом во рту — самое то, как видишь; ты берёшь со стола нож, и я послушно обнажаю живот, на котором ты вычерчиваешь две несимметричных полосы. Я прикрываю глаза и почти кричу: — Облей меня бензином и подожги, папочка. И ты совершенно не представляешь, как мне хочется застонать, когда ты, оставляя револьвер у меня во рту, разворачиваешь меня спиной к себе и царапаешь кожу на ягодицах; я придерживаю пистолет за рукоятку одной рукой; другая безвольно висит плетью. Ты подносишь нож ко внутренней стороне бедра; ссадины кровоточат, я весь кровоточу — заставь меня кричать не «асфиксия», а твоё имя, заставь меня срывать голос не на «разрушь меня до основания», а на просьбах поцеловать меня; вряд ли это случится, но. Ты можешь всё, дорогой.

Я не такой святой, как ты думаешь.

Я смеюсь сквозь слезы, и ты сильнее надавливаешь лезвием на нежную кожу, кажется, наблюдая за моей реакцией; очередной насквозь пропитанный ложью стон — гребаная фикция; вскрой мне прокуренные лёгкие, пожалуйста, папочка — ты ведь сам этого неистово желаешь! По внутренней стороне бедра течёт тонким ручейком кровь, и ты заворачиваешь мне руку за спину — я бьюсь лбом об стену, всхлипывая от удовольствия, когда слышу хруст плечевого сустава; пробирает, знаешь ли... Ты неразборчиво выдыхаешь что-то, болезненно прикусывая мочку моего уха, и вновь хватаешься за рукоятку кольта, двигая его в бешеном темпе; задеваешь и без того кровоточащие дёсны, проводя ножом поверх развороченной раны на пояснице, поддевая воспаленные края; выступивший гной блестит на свету, и ты проводишь по царапине языком, слизывая его; щекочешь лопатки лезвием, будто поддразнивая; я хрипло выстанываю: — Аффектация. — белки глаз раздражены, и ты, не церемонясь, сжимаешь в кулаке мои волосы, ударяя головой об угол стола рядом с нами. На счёт раз — я кашляю, и из носа опять начинает хлестать кровь. На счёт два — ты суешь дуло пистолета мне в горло до упора, двигая его там. На счёт три — я вылизываю его; гортань саднит донельзя, но. Мне почему-то хочется орать от удовольствия.

Я — чистый эксклюзив, исчадие ада.

Ты разворачиваешь меня к себе рывком, глядя в залитые кровью глаза; их заволакивает дымкой, и ты подхватываешь меня за расцарапанные ягодицы, приподнимая; я послушно обхватываю ногами твою поясницу, и ты проскальзываешь теперь уже пальцами в мой ротик; трешься носом о гниющую рану на щеке, и я улыбаюсь, как сумасшедший; ты медленно проходишься языком по моим дёснам, сглатывая кровь, текущую из носа, и сердце внезапно начинает сбоить; я спускаюсь ниже, оставляя мокрые поцелуи на твоей безупречной шее, припадаю ртом к яремной впадине; прокусываю кожу на ключице насквозь, и ты тихо шипишь, отвешивая мне подзатыльник; я выстанываю: — Сенестопатия. — вокруг нас — ничего, кроме хаоса; ты наклоняешься, опуская меня задницей на стол, и медленно облизываешь губы, испачканные в моей крови. — Блядский сатириазис. – ты усмехаешься, приставляя кольт к моему подбородку; скользишь ниже, обхватывая у основания мой член и совершая несколько движений вверх-вниз. Малыш понял, что мне тоже нужна разрядка? — Сильнее, мать твою... — горло перехватывает спазмом, и я прошу одними губами; ты понимаешь — выводишь кривое «F» на моей груди, и я наконец кончаю; глаза закатываются в экстазе, меня бьёт крупной дрожью; это — электричество меня ломает в неистовом аутодафе, и удушье — не лучший вариант, а единственно возможный.

Я был для тебя изгоем с почти ангельской улыбкой, а ты никогда не будешь лучшим, что бы ни делал.

Ты ядовито улыбаешься, наблюдая за мной, извивающимся на столе; касаешься ножом раны возле позвоночника — кончик лезвия погружается буквально на миллиметр, и ты круговыми движениями разворачиваешь в мясо небольшую до этого царапину; припадаешь к ней губами, жадно вылизываешь языком, пачкаясь, сжимая бедра до синяков, чтобы я не двигался; отброшенный пистолет валяется в стороне, и я слабо киваю тебе на него; с губ слетает короткое: — Давай. это — самоуничтожение. Ты разочарованно отпускаешь меня; я сижу на столе, широко разведя бедра, словно кокетливая шлюшка; дешёвка. Ты не сдерживаешься — приставляешь револьвер к разъебанной и без того заднице, ухмыляясь, и улыбка медленно сползает с моих губ; ты действительно собираешься выебать меня пистолетом? А хотя...

Я страдающий гений; я — герой в порнографии.

Я подаюсь вперед, но ты мотаешь головой, вовремя убирая кольт за спину; чуть не соскальзываю со стола, вцепляясь в края, и с недоумением, смешанным с похотью, гляжу тебе в глаза, приподнимая брови; стреляй, если сможешь.

Ты скоро будешь неактуален; так что — продавайся.

Сдергиваешь меня за запястья со стола; руку, кажется, всё же вывихнул — плечо резко отдаётся стреляющей болью, и я невольно охаю, но мне нравится; дуло пистолета вновь упирается мне в подбородок, и я призывно смотрю на тебя, сладенько усмехаясь. — Давай, папочка... — шепчу, развратно приоткрывая ротик — ты просовываешь туда сразу три пальца, и я облизываю их; с хлюпающим звуком достаешь и надменно улыбаешься. Я выстанываю: — Убей меня. И ты никак не можешь выстрелить. — Ты действительно так этого хочешь? — умело маскируешься под безразличного мудака, но в голосе — недовольство и... Беспокойство? — Да. — я подаюсь вперед, и пистолет упирается именно туда, куда надо; всего-то — нажать на курок, но ты медлишь. Медленно приближаешь своё лицо к моему; вглядываешься в черты, в ссадины — твои глаза кажутся бесконечностью, но бесконечность — не такой уж и предел. А потом ты внезапно целуешь меня – почти нежно, чуть прикусывая нижнюю губу; одно мгновение — и рывком отстраняешься, холодно посмеиваясь. — А ты всегда был придурком, Уэй. Я морщусь, возводя глаза к небу, и выдыхаю тебе в ухо: — А ты никогда не умел сдерживать обещания, Айеро. И прежде, чем ты успеваешь опомниться, перехватываю твою руку с кольтом, кладя указательный палец поверх твоего и нажимая на курок.

Ты хотел лучшего — так получай.