АНЕВРИЗМА

Сегодня я грязен — но я хочу быть чистеньким.

...Ты вздрагиваешь, будто от пощёчины, и внезапно бледнеешь — я удовлетворенно усмехаюсь, направляя на тебя дуло пистолета, и тихо предлагаю: — Убей меня. Или мне придётся... — поглаживаю пальцем курок, любовно глядя на оружие. Ты дрожащими руками выхватываешь у меня его, судорожно выдыхая, и. Отбрасываешь в сторону, хватая меня за ворот футболки и вжимая в стену. — Ты блядский ублюдок, Уэй. Я ненавижу тебя, понимаешь? — в твоих глазах — концентрированный гнев, и я киваю, как могу, ощерившись. — Мне нахуй не нужна твоя больная любовь! Ты испуган; я сдавленно смеюсь, нарочито медленно облизывая губы, и ты сжимаешь руки на моем горле. — Так убей. — шиплю буквально я; мне не хватает воздуха. Удушье — даже лучше сожжения, думаю я; деструкция — не что-то отдельное, а ты во всех обличьях.

Я знаю, что я — лишь грязь.

Ты внезапно отпускаешь; я оседаю на пол, кашляя и хохоча одновременно; со стороны я, наверное, выгляжу, как сумасшедший, но. Впрочем, это, вероятно, так и есть. Ты склоняешься ко мне вновь; ладонью гладишь по щеке, крепко зажмурившись, почти нежно, и я удивлённо задерживаю дыхание, буквально чувствуя, как сильно сводит твои скулы; ты аккуратно касаешься моих губ своими, зарываясь пальцами в волосы на затылке — ты дрожишь; я на секунду отвечаю на поцелуй — и резко всё понимаю. Лицемерный. Лицемерный симулянт. Ненавижу!

И мы с грязной верой продолжили жить.

Я отталкиваю тебя от себя; решил притвориться, что любишь тоже? Хреновый метод, Айеро — актёр из тебя не очень-то и выдающийся, веришь? В моем лице теперь — только брезгливость; я даже не касаюсь тебя, только подхватываю с пыльного пола пистолет и вновь облизываю дуло, медленно подходя к тебе; улыбнись, дорогой — ты ведь считаешь, что умеешь разыгрывать чувства, так почему бы и не разыграть счастье? — Джерард... — ты впервые называешь меня по имени; говоришь умоляющим тоном, и я устало закатываю глаза, большим пальцем поглаживая рукоятку оружия. — Что я сделал не так? Ты ведь сам просил... — Ты обещал меня застрелить, Фрэнки. — сладенько тяну я, делая несколько шагов по направлению к тебе; ты замираешь, вжимаясь в стену; поменялись ролями, дорогуша? — Я... Я не могу убить человека, понимаешь? То есть, проделать дыру ножом в щеке человека можешь; трахать его так, что вполне можно и до многочисленных трещин и разрывов довести, можешь; а просто выстрелить.. — Я привязался к тебе. Господи, какая же гнусная ложь. — Я не буду врать, что люблю, но привык. Не очень успешный маневр. — Прости меня, но я не хочу стрелять в тебя.

Обблеванные с ног до головы болезненной верой.

Я киваю, и, делая последний шаг к тебе, сую, не церемонясь, дуло тебе в рот, локтем прижимая к стене и глубже проталкивая пистолет. Ты вздрагиваешь, облизывая ствол, и я морщусь, возводя глаза к небу. Неубедительно, Айеро. Совершенно. — Слушай, Фрэнки... — вкрадчиво тяну я, заглядывая тебе в глаза; в уголках скапливаются слёзы, один сосуд лопнул, и выглядишь ты, по крайней мере, смешно. — Надо же иногда поменяться ролями... — ты весь дрожишь, широко распахивая веки, и я вижу, как трепещут твои ресницы. — Где тебе дырочку проделать? В щеке тоже? Или предпочитаешь в бедре? Ты задыхаешься; я вижу это в твоих глазах, я вижу это в твоей натянутой улыбке — вытаскиваю пистолет из твоего рта, наблюдая, как рвётся тонкая нить вязкой слюны, повисая на подбородке; твоё лицо — лицо самого Провидения, но, если бы ты умел выполнять свои чёртовы обещания, всё могло бы сложиться совершенно по-другому. — Джи, я... — ты замолкаешь; рвотный рефлекс подавляет все звуки, которые ты пытаешься извергнуть из ротика, и я морщусь опять, меланхолично глядя себе под ноги; ты зажимаешь руками рот, и я бесцеремонно хватаю тебя за шиворот, доводя до угла комнаты; ты затравленно глядишь на меня, и твои глаза горят факелами Святой инквизиции; поэтому я и ненавижу тебя, любимый! — Блюй, дорогуша. — в неверном полумраке комнаты твой силуэт кажется изломанным; ты испуганно оглядываешься, выводя меня из себя. — Блюй, я сказал! — я пинаю тебя по голени носком десантного ботинка, и ты сгибаешься наконец, сплевывая; я пристально смотрю на то, как тебя выворачивает недавно выпитым чаем; в неверном свете лучей солнца, пробивающемся из-за штор, я выхватываю взглядом проплывающую в луже чаинку, и мне внезапно становится смешно. — Ты жалок, Фрэнки... — я склоняюсь над тобой; ты, позеленевший, не сразу соображаешь, что происходит, кажется, и меня передергивает от желания врезать тебе ещё раз. — Строил из себя папочку... — я скептически хмыкаю; ты озираешься, наконец останавливая обезумевший взгляд на мне, будто не в силах сфокусироваться; я хватаю тебя за плечо, разворачивая к себе, и просовываю в рот два пальца, проводя ими по деснам; тебя трясёт ещё сильнее, и ты еле сдерживаешься, кажется, чтобы не разрыдаться в голос; куда делся надменный Фрэнк Айеро, пытавшийся строить из себя отъявленного мудака? — Удручающее зрелище... Ты, кажется, приходишь всё-таки в себя потихоньку — наконец осмысленно глядишь на меня, нижняя губа подрагивает, как у обиженного ребёнка, а потом ты внезапно стискиваешь зубы и выбиваешь из хватки моих расслабленных уже пальцев пистолет, победно усмехаясь; я падаю, не успев ничего понять, и ощутимо бьюсь головой об пол, чувствуя, как начинает темнеть в глазах; ты бьешь под рёбра, не жалея сил — я сгибаюсь пополам, прижимая к животу колени и надрывно кашляя; и, когда понимаю, что вот-вот потеряю сознание, ты выплескиваешь на меня воду из графина, стоявшего рядом. — И по чьим условиям мы играем, Уэй? Я продолжаю кашлять; если выблюю внутренности — будет ещё лучше, верно? Ты всё-таки подбираешь ебаный кольт, приставляя его к виску — я охаю, приподнимаясь на локтях и непонимающе глядя на тебя. — Я могу вполне убить и себя, и тебя. Но так ведь неинтересно? — ты скалишься, склоняясь надо мной и рассматривая моё искаженное то ли удовольствием, то ли болью личико — знаешь ведь, ублюдок, что мне нравится гребаная боль! — Почему ты умереть хочешь? — слишком дружелюбным тоном, чтобы быть правдой — я опускаю взгляд, морща носик, и тоненькой струйкой выпускаю изо рта воздух. — А нахуя? — я вновь начинаю задыхаться; говорю сквозь кашель, щурясь. — Нахуя жить? Что в этом такого уж хорошего?

А мы — пустое место, но так хотим быть многим.

Ты качаешь головой. То ли согласен, то ли примерно — рывком заставляешь меня приподняться ещё немного; я прислоняюсь спиной к стене, выжидающе глядя на тебя. — Понимаешь, мне не нужны эти твои чувства. Я в них просто не верю. — ты склоняешь голову набок, наблюдая за моей реакцией. — Но и смерть мне твоя ничем не поможет. Хотя... Уэй, ты мне наскучил. Эта твоя тяга к мазохизму, неуемная похоть, вечное желание поиздеваться над собой и своим телом; к тому же, скорее всего, вскоре ты и сам подохнешь от заражения крови. Но... — ты вновь, осклабившись, наклоняешься слишком близко к моему лицу, выдыхая последнюю фразу прямо мне в губы. —...Я буду польщен, если ты, мелкий ублюдок, помрёшь именно от моей руки. — Спасибо. — я смеюсь слишком хрипло; надо вести себя достойно до последнего. А потом. Ты вздыхаешь и спрашиваешь: — А как же последний минет?

Когда же мы умрём, они узнают, кто мы.