фаянс

haux – touch

когда ёнхо вышел из такси, громко хлопнув дверцей автомобиля, на город уже опустились сумерки (или это уже можно было называть вечером?), синюшно-избитое небо кислотой разливалось у кромки горизонта – такого болезненно-жёлтого цвета был разве что крем на маминых лимонных маффинах по бабушкиному рецепту – переливалось невиданным градиентом. прямо посередине, на уровне глаз – темноватый ультрамарин, сливающийся с пиджаком ёнхо. всё темно, прямо как у него в голове, оттого и тошнотворно. ясно должно быть хоть где-то. плевать, в голове или на небе. на небе на самом деле ни одного облачка, а если задрать голову повыше, можно увидеть россыпь звёзд, словно кто-то случайно на полотно на мольберте блёстки рассыпал. ёнхо стучит напоследок по металлу, прежде чем машина, разрезая рокотом мотора непривычную для него тишину, уносится прочь. тут четыре стены (на деле их намного больше), нелюдимый мун тэиль, заключённый в них, а ёнхо заключённый в нём. зайти внутрь он боится (чего бы из всех трёх вещей это не касалось). на входе его встречает приветливый (на деле, просто широко улыбающийся и оттого кажущийся каким-то слишком уж роботизированным) дворецкий, отточенными до пресловутого идеала движениями открывает двери в холл, одни за другими; вдвоём они петляют по коридорам, но ёнхо кажется, что он один, прислуга у тэиля – на уровне театрального реквизита, бездушной мебели. открываются последние створки, закрываются последние крышки гробов, в которых ёнхо запихнул себя самолично благодаря патологическому мазохизму. — ну здравствуй, солнце моё. ты готов к занятию? – тэиль всегда при их встрече сидит в одной и той же неизменной позе, закинув ногу на ногу и лениво помешивая воду в кружке чая, потому что пьёт без сахара. ёнхо не отвечает, ему бы вальяжно пройтись к креслу напротив и сесть аккуратно, выпить предложенный служанкой – тоже незаметной, она почти сливается с краской стен – чай с оттопыренным мизинцем, но он врывается в затишье гостиной, словно ураган. рваными движениями достаёт из сумки конспекты разных оттенков беж и выедающей глаз белизны с контрастирующими комками чернил на них, случайно стучит об сервизную чашку выпавшая из кармана – а потом и с рук – авторучка. ёнхо всё ещё не понимает, что заставляет его сюда приходить – мизантропичность тэиля должна его отпугивать, но почему-то наоборот притягивает к себе; ёнхо считает, что он влюблён, но вообще-то у тэиля недостатков больше, чем достоинств, и они каждый чёртов раз режут глаза без анестезии. как он может быть влюблён в человека, который его раздражает? он всё ещё пытается не обращать внимания на этот вопрос, который жужжит назойливо у него в голове и создаёт эхо самим собой, но, чёрт подери, не получается. не получается и заткнуть своё безудержное желание посещать их рандеву – иначе просто язык не поворачивается назвать – ёнхо каждый раз находит новый изъян, очередную трещину или слабость тэиля, но от этого становится только неспокойнее. что-то его гложет, как будто чья-то тайна не даёт уснуть по ночам и заставляет мучиться нескончаемой паранойей. тэиль раздражает до зубовного скрежета и электрических импульсов по телу, которые не могут достучаться до самого главного – сердца, которое могло бы всё объяснить. с каждым занятием всё становится ещё более запутанным, становится всё тяжелее отрицать удовольствие, получаемое от этой пытки. — солнце моё, – это обращение, кстати, тоже один из недостатков, раздражающих факторов, – надеюсь, ты выполнил то задание, которое я дал тебе на предыдущем занятии. ёнхо не издаёт и звука, шевелит только одними лишь руками, шуршит листами, пытаясь найти тот самый, который ему нужен. тэиль смотрит выжидающе неприятно, одним лишь движением тонких рук подзывает служанку, которая отделяется от стен и наливает в исписанную цветами чашку ещё немного чая. ещё одним движением руки – на этот раз с непередаваемым отвращением и небрежностью – он отправляет её обратно. ёнхо совершенно не жалеет эту девушку, потому что больше жалеет тэиля за его недалёкость и готовность платить прислуге ровно столько, сколько она попросит (или это всё-таки зависть вместо жалости, ёнхо не совсем уверен). из-под кипы листов ёнхо наконец-то вытаскивает тот самый – измятый с широким и размашистым отпечатком кофе, оставленный донышком именной чашки – такие обычно дарят на дурацких корпоративах на день рождения коллеги-который-никому-нахер-не-нужен; смотрит почти сразу же на тэиля – слишком смело, как для наставника и учителя, но слишком нормально для почти ровесника. передаёт ему листок, совершенно не замечая, как внутри все артерии с венами дрожат от напряжения, как будто оркестр внутри играет натягивающую все нервы кульминацию. тэиль смотрит в ответ, но скорее всего не вкладывает в их случайное прикосновение такой же смысл, какой вкладывает ёнхо. тэиль читает внимательно и вдумчиво, брови не хмурит, смотрит на стих перед собой – написанный едва ли кровью – скорее с исключительным безразличием; чуть позже откладывает чай на низкий деревянный столик перед собой, и перекидывает ногу через другую, чуть покачивая стопой – засидел, должно быть, вот же бедняжка – хватает лежащий рядом с чайной ложкой карандаш и делает исправления прямо на чистовике, как будто ёнхо ножом по коже ведёт. — вот здесь тавтология, мы проходили это слишком много раз, чтобы ты совершал каждый раз одну и ту же ошибку, – ёнхо прекрасно знает, что тэиль намекает на его слишком скудный словарный запас и невозможность подобрать синонимы, но вообще-то в его воображении ошибка – совершенно другая, ошибка, которую зовут мун тэиль. либо ошибку зовут со ёнхо – он и правда всё ещё не знает и не понимает, кого ненавидит больше – себя или его. возможно, обоих сразу. — да, сонсэнним, – покорно всё же кивает он – так положено, так принято, ты не имеешь права называть его хёном. тэиль продолжает тщательно вчитываться в строки, ёнхо наконец-то берёт в руки сервизную чашку и делает глоток, заранее просчитывая, что ему скажут: прости, у тебя ритм скачет, прости, тут рифмы нет вообще, прости, солнце моё, но ты такой, чёрт возьми, бездарь. ёнхо слова поперек не скажет, слишком уж многое заплатил за эти уроки поэзии от самого профессора муна – трудолюбивые, падкие на сплетни языки поговаривают, что он в паре шагов от нобелевской – и плевать, что в большей мере мистер (так обращаться привычнее, но всё ещё неприемлемо) тэиль пишет прозу. они как будто персонажи разных книг: ёнхо рождён в элегии, а тэиль – сошёл со страниц романа-эпопеи. ёнхо не только не начитан, но и, по-видимому, слишком глуп, чтобы осознать невозможность своих чувств, которые никогда не смогут быть принятыми; впрочем, такому человеку, как тэилю, он и не позволит их принять. — ну что ж, – говорит тэиль с картинным пафосом – настолько явным, что в галерею его портрет бы точно не приняли, – как всегда, скачет ритм, рифмы нет вообще, да и ещё и такая глупая ошибка с этой тавтологией. скажи мне, пожалуйста, почему ты вообще писательством занимаешься? – ёнхо слушает, и ни один мускул на его лице не шевелится даже. он ведь ждал всех этих слов, ему ведь просто не на что реагировать. он слушает и молчит. тэилю как всегда наплевать. вместо того, чтобы ответить, ёнхо спокойно подносит чашку к губам ещё раз и делает несколько глотков раз за разом. — дорогой мой, ты должен понять одну очень важную вещь: чтобы творить, нужно читать. читать и путешествовать. вот как часто ты путешествуешь? жизнь ёнхо – авиарейсы из чикаго в сеул (и обратно) с пересадкой в токио. — не путешествую. — по тебе видно. ёнхо делает вид, что не оскорблён (снова). — этот сервиз я приобрёл в германии в фирменном магазине. как ты думаешь, что это? пожимая плечами: — порцеляна? — все вы так думаете. это фаянс. он чуть крепче майолики, но всё-таки достаточно хрупкий. порцеляна, то есть фарфор, намного плотнее. фаянс более мягкий и податливый, но от этого не менее прекрасный. по крайней мере, я так считаю. кстати, если разбить фарфор, внутри он будет абсолютно белым и плотной текстуры. — это вы сейчас предлагаете проверить? – бровь ёнхо взлетает вверх ещё более саркастически, чем его голос. — а ещё фарфор отличается звонким звуком, когда по нему стучишь, – продолжает тэиль, внимательно смотрит ёнхо в глаза и заметно повышает голос, словно пытается показать, что перебить его не так-то и просто. после получасовой лекции о половых покрытиях ёнхо как бы и сам об этом знает, но делать нечего: сидит, смотрит, выжидает. – фаянс же не обладает такой звонкостью, – он стучит по пустой чашке, и в воздухе вместе с пылью повисает глухой, низкий звук. как будто кого-то душат. ёнхо пытается вставить свои пять копеек, но каждый раз, когда открывает рот, тэиль смотрит на него безразлично, но прожигающе – как всегда – поэтому замолкает и ждёт, пока столь высокопочтенному сонсэнниму мун надоест говорить (или кичиться статусом энциклопедии на тараканьих ножках). болтовня в ушах превращается в пустой звон, почему-то свои очертания набирает только фраза: — вот на старом моём фаянсовом сервизе уже пошли трещинки. впрочем, это естественно. в особенности для антиквариата, так что я просто храню его в библиотечной витрине. а этот пока что новый, так что могу им пока что похвастаться. ёнхо всё так же молчит, потому что никто и не требует диалога, и рассматривает витиеватые узоры – для него это обычная глина, хоть убей. скажи мне, пожалуйста, почему ты вообще писательством занимаешься? — скажи мне, пожалуйста, почему ты тогда со мной занимаешься, если я безнадёжный?– какой хороший, умный мальчик, но разве не стоило сначала спросить об этом себя? какая жалость, но ёнхо боится, что тэиль относится к нему лишь, как к унитазу или мусорной свалке, в которую можно выливать все помои. на кону слишком многое, в первую очередь – на кону самообладание, которое ёнхо теряет окончательно и бесповоротно. в стенах особняка он сходит с ума, потому что тэилю никто не нравится, а младше за него всего-то на семь месяцев (или сколько там) со ёнхо слишком высокого мнения о себе, чтобы думать, что он может стать способным поэтом или что может кому-то нравиться. движения нервные и рваные, кто-то смычком скрипки разрезает внутри всевозможные сухожилия. — солнце моё, убери руку с меня, пожалуйста. смычок скрипки легко заменяется чужим безразличием. пожалуйста? со ёнхо непроизвольно сжимает ладонью чужое бедро, словно это финальная нота, и тэиль поджимает губы почти в унисон. — ах да, ты забыл про уважение. — на «вы», солнце моё, на «вы». — вы меня сами не уважаете. этот стол только мешает, чёрт подери. ёнхо ставит на него колено и чувствует, как опасно шатаются хлипкие ножки, будто рухнут в любую секунду. всё-таки живая, дышащая и сливающаяся с цветом стен меблировка с подносом в руках намного лучше: до сих пор ни одного скрипа, в отличие от блядского дерева. — вы не ответили, почему? тэиль не отвечает, лишь выдаёт как-то очень обиженно: — сейчас пуговицы оторвёшь, – когда ёнхо цепляется ему в воротник, мнёт рубашку, пытаясь достучаться к коже, прикоснуться к телу. профессор («академик, блять», – сквозь зубы цедит мысленно ёнхо) строит лишь неясную рожу и, когда его грубо дёргают – так отчётливо чувствуется безвольность его тела – чтобы поцеловать, отворачивает голову. — сразу бы сказали, что я для вас всего лишь развлечение, сонсэнним. хлипкие ножки издают последний всхлип в своей агонии, и фирменные немецкие чашки терпят (почти как ёнхо тэиля) своё крушение об шведский паркет, о котором на прошлом занятии сонсэнним распинался около получаса. — поздравляю, ты разбил мой сервиз, – и снова стена безразличия, словно ничего и не случилось. – ах да. прости, солнце моё, ты всё-таки бездарь. «слава богу, – думает ёнхо. – слава богу, хоть единожды это было искренне». возможно, он слишком стар для молодости поэзии. фаянс его молодости постепенно начал давать трещинки. — впрочем, для тебя это естественно. тэиль своей улыбкой крошит всё в золотую, рыхлую пыль. по паспорту ёнхо всё ещё молод. чуть крепче майолики, чуть хрупче фарфора.