фаянс

bones – frenchterrycloth

прикосновения убивают. убивают безбожно, без права пощады, без права помолиться несуществующему для чэнлэ богу, не оставляют право выбора. они просто убивают, вот и, пожалуй, всё, где-то здесь должен быть конец цитаты. прикосновения убивают, потому что есть только два варианта: это любовь и/или ненависть. отвращение соприкосновением плоти тоже определяется – точнее, его отсутствием. в жизни чэнлэ присутствует лишь перманентный диссонанс. на уроках он старается вообще не думать; в который раз слепо пялится на стену, пока перед глазами не начинает рябить и плывут неразборчивые цветные пятна, им пропорционально увеличивается желание вывернуть кого-то (желательно себя) кожей вовнутрь, органами наизнанку – чэнлэ бы даже сказал, что душой, но её такой, по всей видимости, не существует в природе. чэнлэ тошнит от всех людей в этом бренном, гнилом мире (от себя в первую очередь). тошнит в прямом, блять, смысле, на туалетную керамику съеденным во время школьной перемены обедом из сэндвичей. — отъебитесь, – шипит чэнлэ в ответ на улюлюканье друзей, – у меня просто с желудком проблемы. до блевоты его доводят все дышащие и движущиеся объекты, которые подходят к нему чуть ближе позволенного. все, но с одним исключением, которого зовут пак джисоном. — современное толерантное общество должно терпеливо относиться к лгбт-сообществу, так как все мы живые люди и любим по-разному. прискорбно, чэнлэ не относится к этому самому современному толерантному обществу. а пак джисон – гей, и об этом знает уже вся школа. — нет, его родители действительно ебанутые, если до сих пор не перевели его в другую школу, – шипит джемин на ухо, пока ренджун напротив добавляет несмело: — может быть, у родителей денег нет. — о нет, денег у них явно достаточно на одни приличные похороны, – сквозь зубы цедит чэнлэ и даже не скрывает: его раздражает в джисоне абсолютно всё – от торчащих на макушке чёрных волос до самых кончиков пальцев ног. в нём всё пидорское, все сто процентов его тела – желательно, чтобы мёртвого; чэнлэ непроизвольно сжимает кулак чуть крепче, и отчётливо слышится хруст костяшек. в джисоне пидорское всё, хотя он и правда пытается – точно ведь актёрствует – вести себя, как нормальный человек. он не носит ничего радужного, либо чего-то, что позволило хоть как-то различить его среди толпы: даже волосы у него всё ещё краской нетронуты. от этой, как кажется чэнлэ, рисованной естественности внутри поднимается новая волна тошноты, выброс желчи. джисон почти не красится и кожу не отбеливает – смуглый-смуглый; от этого тона он выдаётся (ещё более) грязным. пигмент густеет и становится насыщеннее на сгибах локтей и коленях. чэнлэ смотрит на его кособокие и угловатые коленные чашечки, рельефом натягивающие кожу литые икры и думает лишь о том, как хочет эти чашечки прочь выбить и ноги до открытых переломов перебить; чтобы не ходил тут никогда больше и не мозолил глаза лишний раз. чэнлэ хочется либо прислониться, либо приложиться: в обоих случаях всем телом. в джисоне всё пидорское: от смущённой растерянной улыбки до искусанных пухлых губ. прежде, чем сочинить очередную похабную шутку о том, как бы хорошо эти губы смотрелись на чём-то продолговатом, желательно фаллической формы (нет, чэнлэ не намекает на себя, потому что говорит исключительно прямо – по крайней мере, у себя в голове точно). шутка кажется какой-то долбоёбской, так что чэнлэ её сплёвывает – не глотать ведь. — эй, парниша, ты задне- или переднеприводный? чэнлэ сидит на скамейке с ногами, отрывает взгляд наконец-то от кончика тлеющей сигареты и смотрит внимательно на пепел, размазанный чьей-то обувью по асфальту; а потом подводит взгляд – фраза марка и гогот их компании возвращает его в реальность – и видит растерянного джисона. по его взгляду видно, как он уже строит планы на «перебежать дорогу прямо здесь, чтобы ублюдки не успели прицепиться» в перспективе, так что чэнлэ времени не теряет. решение он принимает мгновенно, бросает наполовину выкуренную сигарету мимо урны на тротуар и, одним махом спрыгивая со скамейки, подлетает к джисону. — куда это мы так спешим? мы ещё с тобой не договорили. игнорировать старших это ведь так неуважительно. почему я с китая, но знаю это лучше тебя? джисон теряется, косится на руку чэнлэ, которая лежит у него на плече. под весенним солнцем капельки пота на его лбу блестят контрастом на смуглой, едва ли не кофейной коже. — так ты не ответил: передне- или заднеприводный? – издевательски повторяет марк. — склоняюсь ко второму, – отвечает чэнлэ и под оглушающий гогот смотрит на джисона в ответ смело и уверенно, улыбаясь широко; внутри всё сворачивается от очередного приступа тошноты. хочется либо прислониться, либо приложиться. — не дёргайся, – шипит чэнлэ на дёргающееся в его руках тело. — ребята, отпустите меня, пожалуйста, – словно крик на почти утонувшем титанике. «как только перестанешь игнорировать». джисон дёргается уже сильнее, едва не оставляя у чэнлэ в руках кусочек своей футболки. — попросили ведь по-хорошему не рыпаться. придётся попросить по-плохому, да? зуд в кулаках быстро заменяется мимолётным ощущением чужой переносицы под ними. джисон хватается за нос и недоумённо мотает головой, когда видит на своих пальцах липкую красноту. — хватит с него, – машет рукой марк. – свой урок он уже получил. чэнлэ безвольно опускает кулак – который был уже занесён повторно, если честно – но слушается. он ещё найдёт время отплатить этому уёбку за всё хорошее, так что просто провожает нервно дёргающегося джисона, который продолжает безрезультатно вытирать пальцами стекающую по подбородку кровь. следующего раза приходится ждать недолго: он подворачивается буквально сразу же, через несколько дней, в школьной раздевалке. кожу на руках снова чешет фантомным желанием разбить кому-то нос или сразу всё лицо целиком, когда чэнлэ залетает в помещение, бросает на скамейку спортивную сумку и только потом сталкивается с чужим взглядом напротив и пластырем на носу. — я смотрю, ты такой прилежный, аж тошнит, – не врёт, самое главное, не врёт, даже не метафорами разбрасывается. – даже на уроки не опаздываешь. джисон не реагирует, и по всей логике школьных издевательств чэнлэ должен бы остыть, но наоборот заводится ещё сильнее. — раз оделся, будь так добр, съеби отсюда, пожалуйста. мне переодеться надо. — я тебя чем-то смущаю? – говорит джисон робко и тихо, как-то загнанно, прячет ладони лодочкой, зажав между смуглых бёдер, и сутулит удивительно широкие плечи. — да, смущаешь, – со злости рявкает чэнлэ. – смущаешь тем, что ты ёбанный педик. — я не просил меня оскорблять, – тянет как-то обиженно. — я не оскорблял, я констатировал факт, уёбок. не беси и съеби по-хорошему. чэнлэ стягивает футболку и ожидает, что, когда обернётся, в раздевалке уже никого не будет. хуй там. сидит, любуется. — значит, не по-хорошему, – отскакивает от зубов чуть быстрее, чем джисон успевает среагировать на две крепкие руки, которые отправляют его наземь. он прикрывается от ударов и сворачивается клубочком. наплевать. чэнлэ бьёт наотмашь, чётко поставленным ударом отправляет на пол в почти перманентный нокаут, садится сверху прямиком на живот и бёдрами крепко прижимает к полу. упирается голыми коленками в прорезях джинс в плиточный пол, но так плевать, раздерёт ли он их до царапин или до ран. царапает чужую шею, душит, трясёт безвольным телом. изо всей силы точёными ударами разбивает в мясо чужой нос (снова), косточка кулака приземляется прямо на бровь и рассекает её, пухлые губы теперь гармонируют с пухлыми гематомами вокруг. джисон закрывается руками, брыкается и отворачивается, зажмуривает глаза. чэнлэ в ответ заламывает его руки, крепко хватается за запястья, выворачивая их до упора. — не смей отворачиваться, подонок, раз уж тебе внимание уделяют. кстати, можешь снять этот уёбищный пластырь, он тебе больше не нужен. рывком он проводит ногтями по его рукам, оставляя красные полосы царапин, и слезает с него наконец, на завершение оставив смачный удар по животу. — уёбок, – выплёвывает на него презрительно вместе со скопившейся желчью и уходит в душ, лишь бы смыть с себя чужую кровь поскорее, а заодно и запах чужого тела. джисона после этого он не видит в школе ещё где-то пару недель – даже успевает порадоваться: неужели его родители оказались достаточно умны, чтобы забрать его нахер отсюда, но вообще-то очень сильно ошибается, потому что буквально на следующий день после осознания того, что даже тягомотина с тошнотой отошла на второй план вместе с этой, сука, перманентной проблемой под названием пак джисон, эта самая проблема появилась в школе. со швом на рассечённой брови, пластырем на носу, следами от не сошедших полностью синяков и – самое, сука, отвратительное – набело (кхм, точнее, нажелто) осветлёнными волосами. такого же, сука, цвета, как у чэнлэ. в тот день он блюёт в туалете ещё дважды, прежде чем позвонить домой и сказать, что заболел. в школу он не ходит вместо одной недели – как надеялся – ещё месяц. в карточке ему приписывают неврастению, а сверху ещё штампуют язвой – которая теперь будет, кажется, хронической. (такой же, как и головная боль). хочется либо прислониться, либо приложиться. если приложиться, то с силой, так, чтобы и мокрого места не осталось, разорвать плоть руками, выпотрошить, вытащить все внутренности вместе с бьющимся сердцем, которое неспособно любить девушек, растоптать своими же фирменными берцами, провернуть пяткой, оставив на асфальте совсем ничего, кроме как кусочки засохшей крови. если прислониться, то со всей прытью, обнять до хруста в костях, прокусить шею до крови, оставить длинные царапины на бёдрах. нет. херня какая-то. хочется только приложиться. — почему ты меня тогда избил? – интересуется джисон заискивающе, прежде чем вытереть пальцем кровь с уголка рта, пока вновь лежит почти мёртвым, прижат чэнлэ к асфальту. — за то, что ты такой, блять, уёбок, существуешь, со своими выебонами; и не можешь принять свою ебанутость, – под последним он подразумевает симпатию к парням, конечно же. — а сейчас за что? — не знаю, – признаётся он честно. на этот раз ноль сопротивления. джисон лишь лежал под ним безвольным телом и улыбался на каждый чёртов удар. смотрел прямо в глаза. не отворачивался. чэнлэ внезапно чувствует вину. замахивается ещё раз, но вместо того, чтобы приложиться к чужому – и так прекрасно-синюшнему от ссадин – лицу, отбивает фаланги об твердыню асфальта. шипит, стискивает челюсти до боли и горячих отчаянных слёз, самонадеянно игнорируя разодранные до крови костяшки, которые изнывают в немой просьбе. они так искренне и слёзно просят снова быть поцелованными тёплой кофейной кожей джисона. хочется, наверное, только прислониться. но и это желание растирается чужой кожей об асфальт, оставляя свежие царапины на чьём-то сердце. (давайте не будем уточнять, чьём).