фаянс

the kite string tangle — words он каждый день готовил мне мятный чай и постоянно читал пока я сутками пропадал и даже подумать не мог что всё это время он медленно умирал.

прибывающий поезд проезжается по доёну осознанием неминуемого расставания со всем, что он строил все эти несколько лет. эта кошмарная эмоция (хоть она и является искусным самообманом, и доён прекрасно об этом знает) подминает его под себя, переламывает ему косточки одну за другой, перемалывает их в ничтожную пыль. под такими грузами не устоит ни одно человеческое создание, так или иначе сломается под гнущей спину тяжестью всего произошедшего. с этой ментальной инвалидностью доёну жить ещё всю оставшуюся жизнь. ощущение, будто невидимый демон вырывает ему позвоночник. переломанный надвое спинной мозг больше не может реагировать на нервные импульсы, доён будто ногами к асфальту прирос, не может даже пошевелиться. давление всей земли придавливает его к земле, фактически нагибает его головой в пол, как сильно провинившегося щенка, мол, только посмотри, что ты наделал. но он заслужил. заслужил всё, что сейчас переживает. заслужил за свои поступки, за чужие жизни, и за сердца, и за чьи-то чувства, с которыми ему хватало смелости играться. заигрался. на этом конец. что же было месяц тому назад, если бы ему вдруг удалось вот так взять и легко ускользнуть из города, в котором всё началось? обрадовался бы возможности отдохнуть? от кого? от него? или всё-таки от себя, от тупика, в который загнал их своими собственными руками? квартира, в которой они проводили всё это время. и надоела, и соскучился. сейчас у него в душе ничего нет, кроме невыносимой тоски. вот тут же они познакомились, тут он влюбился, тут он рушил стереотипы об отношениях раз за разом, каждый раз, когда приносил домой букеты и новые книги. господи, как же он любил читать. наверное, не было занятия, которое это чудесное, по-настоящему великолепное существо любило больше, чем погружаться в чужие придуманные миры. доён всё ещё помнит, как его тощее, обнажённое тело нежилось среди их общих простыней, а чужие карие глаза метко выуживали слова и фразы с печатных страниц. любые книги, побывав в его руках, превращались в пестрый карнавал из цветных, клейких закладок. доён даже шутил, что, если когда-то и найдётся вдруг в книжных любимая книга, то придётся потратить на неё целую упаковку. они познакомились, когда джисону было всего лишь семнадцать, а доён помогал своему старшему брату организовывать свадьбу. почему-то тот посчитал, что именно доён лучше всего справится с задачей «подыскать хореографа для свадебного танца», доён же пришёл в студию и обомлел: гениально танцующий парень, которому даже нет восемнадцати. это казалось каким-то сном. за-це-пил-ся. иначе не сказать. просто повис на его образе, как на крючке, захотел раскрыть его тайну, почему же он не разговаривает, что с ним не так, почему, что происходит, но зацепился. и влюбился, как тринадцатилетний подросток, в страсть, в его движения, в его поцелуи, в его интровертную скрытность, в него в постели. даже ни разу не чувствовал себя неправильным, когда перебирал пальцами пластилин его голой кожи у себя дома, целовал шею и наслаждался чужими стонами. так хорошо ему было с ним рядом. так кисло-остро и сладко. а потом доёна пригласили на работу., а он пригласил джисона жить вместе с ним. дарил ему розы, водил по ресторанам, холил-лелеял, как любимого своего сыночка, плевать хотел на все чужие предрассудки и косые взгляды на улицах. так хорошо ему было с молодым и свободным, что сам чувствовал себя так, что готов ради него и горы свернуть, и реку перейти босиком. целовал его шею, ключицы, кусал их губы, трепетно обнимал с ощущением, что джисон от каждого «не того» может рассыпаться и больше никогда не быть, как прежде. что он поломается. он поломался, когда шёл за продуктами для их общего обеда. попал под машину. доён обещал отомстить тому уёбку, но джисон молчал. да он с того случая вообще почти никогда не разговаривал. доёна ведь так когда-то раздражала тупая болтовня ни о чём. ему ведь так классно теперь было разговаривать с джисоном, зная, что он, скорее всего, больше не получит ответ. может быть, иногда он что-то говорил, но обычно это было что-то слишком срочное или больное. но нечасто. чаще всего единственным их общением был какой-нибудь ужин или крепко заваренный мятный чай на кухонной столешнице. джисон всегда любовался реакцией доёна на очередной свой кулинарный изыск и осторожно касался губ, намекая на поцелуй благодарности. вскоре это уже просто вошло в привычку, даже просить не надо было. но джисон больше никогда не смог бы работать. а доён так благородно перебрал все их жизни на себя. он заходит в вагон, придерживая лямку спортивной сумки. в ней всё, что ему нужно, чтобы (попытаться) начать новую жизнь, пусть даже маленького, юного мальчика в ней больше не будет. мир без него превратился в суетящееся, смазанное пятно, в пустой белый шум, в бессмыслицу из бегающих по своим якобы безумно важных делам людей. без него мир как будто и не мирный вовсе. парочка на местах возле него начала выяснять отношения, и доёну почему-то вспомнилось. (почему ему это вспомнилось?) впервые они поссорились примерно полгода тому назад. доён уже совершенно не помнит, почему и зачем они ссорились. в воспоминаниях осталось лишь то, как сам он курил в открытую форточку на кухне, а в ванной где-то час журчала уже холодная вода (горячую отключили), и джисон с саморучно наложенным на руку жгутом пытался прятать свои всхлипы, отмывая в гостиной пол от собственной крови. — ты меня не любишь, — сказал он тогда доёну с хлещущей из распоротой раны кровью. — мой пол и ложись спать, — отрезал доён, даже не пытаясь думать о том, что он так долго ждал, чтобы джисон сказал ему хоть что-нибудь. хоть накричал, хоть простонал, всё, что угодно. во время ссоры он разбил дверное стекло, и джисон случайно порезался. их съел этот надоевший быт, когда джисон перестал ждать доёна с работы и вечно засыпал до его возвращения. что же ему было ждать? свалившегося возле него тела, которое никогда не желало спокойной ночи, не целовало в лоб? существа, которое перестало приносить ему цветы, книги, свои признания в любви, себя самого, тринадцатилетнего мальчишку, который влюбился в робость и страсть совсем ещё подростка? нечего там было уже любить, нечему отвечать. на кухне всё так же оставалась чашка мятного чая. одна утром, вторая вечером. вместо неё доён оставлял деньги, а после вечерами замечал в руках у джисона очередную книгу. спустя четыре месяца после их слишком серьёзной ссоры, когда доён получил очередное повышение на работе и задержался на корпоративе чуть дольше положенного, джисон наглотался таблеток. доён гладил его по спине, пока пытался вызвать рвоту, и думал, что же ему сейчас делать: плакать или вызывать скорую. «что же ты наделал? что же ты наделал», — кружилось в мыслях, но некому было это слушать, джисон то и дело терял сознание, а доён молился на то, чтобы всё это закончилось поскорее. на утро джисон впервые кричал и дрался. кричал во весь в голос, и доён удивлялся чистоте его голоса, которого он мог не слышать месяцами. кричал и бил по плечам и по рукам: «только не смей меня трогать, не смей, отцепись от меня, отстань, наконец!» доён больше не узнавал человека, которого он когда-то так сильно любил. они оба не узнавали. доён перестал видеть в джисоне того самого юного танцующего мальчишку, а джисон… а кто знает, что он вообще видел? он никогда не признавался., но доён сразу отметил момент, где понял, что его больше не любят. из кухни пропал весь мятный чай. поезд трогается и постепенно начинает набирать скорость. за пассажирскими окнами бегут провожающие и машут руками «до скорой встречи». проведённые машут в ответ. доён делает вид, что машет в ответ кому-то невидимому. только вот он машет «прощай», поклявшись больше никогда сюда не возвращаться, как бы больно ему не было, потому что нельзя делать больно остальным. боли и так уже чересчур много. — тебе пора в больницу, — ободряюще мял джисону плечи доён, пока тот изгибал в недовольстве губы. — но, доён, я не хочу, — удивительно спокойно отвечал он. — тогда мне придётся поступить вопреки твоему желанию, — сказал доён и на этом оборвал все их шансы снова быть вместе, снова вернуть всё к той точке, в которой всё начиналось. в которой старший брат доёна всё ещё искал себе хореографа на свадьбу, в которой сам доён метался по танцевальным студиям, где он вписывал в свой бюджет букеты и походы в ресторан, где ухаживал, целовал и всё ещё любил. где ему не устраивали сцен из-за забитого рабочего графика, где смыслом жизни всё ещё являлся джисон, не карьера. об этом всём можно было забыть. к доёну пришло осознание этого простого факта лишь тогда, когда он провожал джисона в психбольницу. — так будет лучше, — уверял он, но джисон не слушал его. лишь апатично смотрел в окно, наблюдая виды за окном, которые так давно не видел. тяжело было справляться на улице в инвалидной коляске. особенно без чьей-то помощи. — ты знаешь, нас всё-таки на самом деле съел быт, — с улыбкой прошептал он доёну в шею, когда тот взял его на руки, и лишь крепче обхватил его руками, сцепленными в крепкий замок. — без тебя моя жизнь станет бессмыслицей. а потом еле выдавил из себя: «извини». — я вернусь, я обязательно вернусь за тобой. — ты обещаешь? — обещаю, — и достал из рабочей барсетки новую книгу. — привезу тебе ещё сотни таких же, только скажи. очень люблю тебя. махал ладонью в больничное окно слабому отражению джисона и улыбался. минут пять, наверное. тогда ещё, наверное, не подозревал, что и его жизнь превратится без тощих рук и искусанных губ в нечто, напрочь лишённое любой мотивации жить. доён закрывает глаза и затыкает уши наушниками, потому что он больше не в силах это вспоминать, не в силах об этом думать. он тщетно пытается уснуть, молится на то, чтобы проснуться в месте, где он всей этой истории не проживал, где он никого не знает, где его не знает никто. надеяться на то, что джисон нашёл спрятанный в книге нож. привезу тебе ещё сотни таких же, только скажи. очень люблю тебя. жизнь наконец-то ломает ему позвоночник и опускает широко расправленные плечи. доён впервые начинает всё понимать.