Зеркала мертвых королей

Джесс прокралась в дом, тихо, со знанием дела, закрыла скрипучую старую дверь и повесила лук на крючок у входа. Все ее движения в эти моменты были медленными, точными и рассчитанными, такими, чтобы не издать ни единого лишнего звука. Она стояла лицом к стене, задержав дыхание, когда сзади послышались шаги, а после нарочный кашель. Джесс выдохнула и опёрлась о стену рукой. Ей хорошо был он знаком, с самого детства она знала его: едва хриплый, сильный, отдающий нотками грубости. Кашель повторился, девушка развернулась. Уголки ее бровей поднялись вверх — сейчас она была похожа на провинившегося щенка. — Ты опять была в лесу? — Мужчина вышел из полутьмы на свет от керосиновой лампы. Джесс замерла. Рука в кулак. — Я не могла поступить иначе, — она опустила взгляд, но говорила уверенно. — Ты знаешь это. В несколько шагов он сократил расстояние и ударил ладонью по стене рядом с лицом Джесс. Девушка вздрогнула, моргнула от резкого звука, но не пошатнулась. — Что ты натворила? — его голос казался почти шёпотом. Она продолжила молчать и только сильнее вжалась в стену. Он повторил громко. — Что ты натворила, Джесс? В комнате повисло молчание, которое прерывало тяжелое дыхание Джеральда и такое же, точно в такт, сбивчивое дыхание Джесс. — Я не могла поступить иначе, я не могла… я… прости, — она говорила, проглатывая слова, под конец прильнула к груди мужчины, всхлипывая. — Они думают, что это я, отец, они уверены в этом. Некоторое время мужчина стоял также, его многочисленные морщины на лице стали чётче, он прикоснулся пальцами к векам. Второй рукой он приобнял и успокаивающе прижал к себе Джесс. Его большая ладонь запросто обхватывала плечо девочки, его рубашка пропахла землёй, травой и навозом с его запахом: запахом пота, запахом молока, запахом хлеба. Джесс знала каждый наизусть, каждую ноту. Она подняла глаза, вглядываясь в полутьме в его лицо и замечая, как сильно он постарел за последние годы, выдавшиеся самыми трудными. Надрываясь на трёх работах, он лишь убивал себя, принося в дом то, что раньше зарабатывал за день. Богатство никогда не посещало их дом, но тогда они имели свой хлеб. — Энни приготовила ужин, иди наберись сил, Бельчонок, — он чуть похлопал ее по спине и Джесс с облегчением выдохнула, когда из уст отца прозвучало ее ласковое прозвище. Живот сводило от голода, перебиваться приходилось орехами в дуплах у белок, ягодами и грибами, которые жарил в камине Герард и приносил ей — разжигать костёр в лесу было слишком опасно. В последнее время со всем этим приходилось туго — брат не заглядывал к ней теперь так часто, как раньше, и Джесс отнеслась с пониманием. Ягод же с наступлением осени стало намного меньше, едва ли удавалось наткнуться на пару уцелевших кустов. — Я не голодна, — она слегка улыбнулась, надеясь показаться отцу сытой. Поспешила добавить: — В лесу удалось найти пару кустов крыжовника. И у белки орехи был-ли… — Ты похудела. Тебе нужны силы, если ты хочешь и дальше охотиться. С тяжёлым вздохом он опустился на табурет, стоявший у стены. Его большие руки спрятали лицо. — Мне жаль, что тебе приходится это делать. Джесс опустила глаза, не зная, можно ли смотреть сейчас на такого ее отца, можно ли запоминать такой его образ — образ уставшего, изнеможенного человека. Иногда Джесс злилась на него, злилась за то, что он позволил детям появиться на свет в таком положении, за то, что случилось с Фионой. Но она продолжала его любить какой-то глупой безответной любовью, сильнейшей любовью дочери к отцу. Он вытащил из кармана золотую монету и покрутил ее в пальцах. — Это мне выдали за три ставки. Месяц адского труда и… Джесс посмотрела на него и постепенно в ее груди что-то сжималось, вздрагивало. Словно в этой картине было что-то неправильное. — За тебя хотят десять тысяч золотых, — он высказал это в быстром темпе, понижая голос до полушепота. Девушка пошатнулась, ее ноги вдруг оказались очень тяжёлыми, чтобы сдвинуться с места. Она сглотнула. — Я… хотела… — Ты сказала это Герарду, я знаю. Герард вполне мог рассказать это отцу, но не сейчас, он бы не успел этого сделать. И не решился бы так скоро. — Неужели ты думаешь, что он способен на это? Неужели ты считаешь, что деньги важнее тех ценностей, которым я тебя учил? — его голос повысился, но он продолжал сидеть, тяжело опустив голову. О гневе, возгоревшемся в нем, говорили тяжело сжатые кулаки на коленях. Значит, все же Герард. — Я хочу, чтобы вы жили, отец, посмотри на себя… Ты устал, ты не сможешь обеспечивать нас и дальше. У вас будут Фелис, Герард, вы уедете… Фиона… она была бы счастлива. И я. Буду, — Джесс говорила сбивчиво и быстро, несколько раз прерывая Джеральда, который называл ее имя все громче. После того, как она замолчала, в воздухе повисло молчание. Девушка замерла на месте, глядя на отца. Ее руки плотно вцепились в рубашку, вылезшую из-под жилета. Джеральд тяжело поднялся и в пару шагов сократил расстояние до девочки. Он обнял её, крепко обхватив своими сильными руками вокруг плеч и прижав ее голову к своей сильной груди. — Я горжусь тобой, Бельчонок. Фиона бы… Фиона бы тоже гордилась. Впервые он произнёс это имя после того дня. Дня, когда это произошло. Девушка обвила его руками и потерлась щекой о рубашку. Впервые с того дня он обнимал ее так сильно и искренне. Она не знала, означает ли это «да» или «нет», но сейчас это было не важно. — Я люблю тебя, — пролепетала Джесс. — И Фиона. Она очень тебя любила. Девочка услышала, как отец усмехается и легко взъерошивает ей светлые, выгоревшие на солнце волосы. — Отправляйся в кровать, Бельчонок. Не забудь поужинать, ладно? Она соглашается, но прячет еду в сумку, предварительно завернув в газету, и отдаёт ее позже худенькой Фелис, ложась к ней в сенную, самодельную, но, пожалуй, самую удобную в мире кровать. — Джесс? — детский сонный полушёпот донёсся из темноты. — Это я, — она кивает, хотя знает, что Фелис не увидит, и обнимает худенькое тельце рядом с ней. Целует макушку, пахнущую дегтярным мылом и засыпает через мгновения, оставляя все мысли, терзавшие ее.