Тишина

— Нет, у нас не будет «эстетичной инстаграммной» ёлки! — вскрикивает Дазай, поднимая игрушки в руках настолько высоко, насколько ему может позволить собственный рост. — Нечестный! Приём! — выпаливает на выдохах Чуя, ещё раз подпрыгивая в попытке дотянуться. Тщетно, разумеется. и, раз Дазай нарушает установленные правила, он тоже может себе это позволить, а потому лезет ледяными руками под вязаный им самим свитер, и гладит кончиками пальцев по рёбрам. — Ты-ы-ы! — мычит Осаму, извиваясь на манер ужа. Против подобных ухищрений методов не изобретено во всей Вселенной, он сдаётся и отдаёт ёлочные игрушки во власть того, кто их и купил. — Пом-мидоры в-в-в с-сал-лат, — просит Чуя, горделиво вскидывая подбородок, и возвращается к ели. Разговаривать так, словно ты заика, ему явно нравится больше, чем не иметь возможности делать это вовсе. Тем более, с ним занимается Мелвилл, а ещё один из лучших логопедов города, на которого они не могли не поскупиться, получив моральную компенсацию ущерба от Мотоджиро и его семьи. Чуя не знал, что это будет второй частью наказания, помимо срока, и сначала даже хотел отказаться от денег. Но потом они с Дазаем подумали как следует... Осаму, хмыкнув, идёт в заднюю часть дома, на вторую веранду. Не балкон, конечно, но здесь хорошо смотрелись овощи, а в отдельном уголке — фрукты. Чуя хотел выращивать их на балкончике второго этажа, но Дазай настоял, чтобы там, в таком случае, были красивые пахучие цветы. Куда приятнее просыпаться от аромата кустовых роз, а не от запаха стеблей тех же помидоров, да и с улицы вид стал, что называется, завидный. Он срезает несколько помидоров, стараясь задержать дыхание. Странное чувство: иметь собственный огородик, но, кажется, ему пора привыкать, ведь Чуя намерен использовать и участок, чтобы выращивать всё, что посчитает нужным. Голени касается что-то мокрое, а потом его толкают, становится неудобно нести всё, что набрал. Осаму скрипит зубами, шикая, и пытается придумать, как крикнуть, чтобы не звучало претензией. — Пожа-а-алуйста, выпусти Арахабаки на улицу! Я более чем уверен, что он от скуки нассыт нам в салат, вместо заправки! — Сам! Искренне возмущённый Дазай сначала сгружает овощи на стол, а уже потом смотрит, по какой именно причине Накахара не хочет заняться псом. Чуя весь перемазан соусами, на кончике носа очаровательно висит зёрнышко риса, которое либо остаётся незамеченным, либо у Чуи просто не получается стряхнуть его. Осаму наклоняется, намереваясь подцепить то губами, оказав помощь, а заодно перекусив, но Накахара понимает его несколько неправильно и приподнимает голову, не поднимая взгляда. От лёгкого поцелуя в губы хочется улыбаться. Дазай всё же забирает зёрнышко именно так, как хотел, и со вздохом отходит. Породистому золотистому ретриверу по имени Арахабаки сейчас всего четыре месяца. Он много вредничает, иногда не просится на улицу, а «ухаживает» за цветами своего младшего папы, а потом жалобно скулит, когда на него укоризненно смотрят. Совсем скоро они втроём начнут заниматься с кинологом, чтобы Арахабаки вырос хорошим мальчиком, но пока что отцы разрешают ему быть вредным любимым засранцем и очень много целуют в мокрый нос. Вечером Дазай с Чуей сидят на диване, смотрят на салюты из окна собственного частного домика, купленного в том самом районе, куда они приезжали отдыхать полгода назад. Именно здесь, по их мнению, всё началось всерьёз, терапия начала давать свои плоды, а воспоминания были самыми тёплыми. Накахара ластится макушкой к подбородку так же, как Арахабаки льнёт к его ноге, тяфкая, чтобы выпросить у старшего папы кусок крабового мяса, любовь к которому, кажется, семейная. Осаму со смешком целует обоих в макушки, а потом щёлкает зажигалкой. На его тонкой бумажке написано «быть вместе счастливыми», а у Чуи — «быть рядом, в счастье». Они ссыпают пепел в бокалы друг друга, пьют на брудершафт и влажно целуются под бой курантов, пока Арахабаки старается облизать родителям пальцы.