Тишина

Ночью Накахара, впервые за долгое время, приходит в комнату Дазая. Они, конечно, спали рядом несколько раз, особенно когда его состояние оставляло желать лучшего, но приходить вот так... Он садится на колени, стараясь не трясти кровать и не издавать лишних звуков — Осаму обычно спит достаточно чутко. Даже удивительно немного, почему он ещё не поднялся с вопросами о том, что происходит и как парень себя чувствует. Чуя соединяет руки в молитвенном жесте, прикладывает их к губам и закрывает глаза. Страшно даже дышать, ведь не хочется разбудить Дазая, а к горлу всё равно ком подкатывает, и сделать с этим уже ничего не получается. Он тяжело всхлипывает, кусает губы и давит рвущуюся наружу попытку закричать: даже если бы она была провальной, как и любые прошлые, ему хочется вести себя тише возможного. «Мне так страшно, Осаму. Придётся снова увидеть его лицо вживую», — это написал Чуя на днях. Именно по этой причине сейчас не может успокоиться. Даже представить страшно, чтобы кого-то заставляли находиться в одном помещении с тем, кто сотворил подобное, так ещё и такие условия... Отвратительно. Он снова сам себе отвратителен. Прижимается лбом к кровати, обхватывает руками сам себя. Потряхивает. Хочется разбудить Дазая и заставить себя успокоить, но это желание кажется кошмарно эгоистичным: он и так слишком много делает, зачем принуждать к большему? Просто нет ощущения, что он такого отношения достоин, сложно привыкнуть, что кто-то бегает за тобой и... заботится. Чуя привык ставить на первое место кого угодно, кроме себя самого. Поднимается так же аккуратно, ступает дрожащей ногой на холодный паркет. Просто уйдёт так же тихо, как зашёл, и сделает вид, что ничего этого не было... Что ж, Дазай, скорее всего, сдвинул с первого места всех, кроме Чуи, и воздвиг чёртов постамент. — Не отпущу, — шепчет Осаму в макушку и даже почти не морщится, получая кулаком по плечу. — Я ещё не спал. Подло, знаю. Надо было сразу дать тебе это понять, а не ждать. Чуя почти не слушает. Сжимает чужие лопатки, трясётся бессильно. Ему стоило проработать этот день с врачом, а он не появлялся на сеансах уже долгое время... Интересно, знает ли Дазай? Скорее всего, как минимум догадывается. Да и они неплохо поддерживают с ним связь, как с заинтересованным лицом, пускай и не обсуждают больше самого Чую. Подобных диалогов остался удостоен его адвокат, а вот с Осаму разбирают его собственные скелеты из прошлого. — Хочешь встретиться с несколькими хорошими людьми перед слушанием? Или мне попросить Германа принять тебя вне очереди? Хотя, нет, не получится, он занят утром, чтобы потом присутствовать в зале суда. Может, достать те успокоительные, которые он прописывал? У меня есть неплохое снотворное. И у нас мороженое в холодильнике. Осаму болтает, что называется, попусту. Заполняет собой гнетущую ночную тишину, отгоняет мысли и заставляет отвлечься, вываливая всё, что только приходит ему в голову. Накахара путается в этом потоке настолько, что у него выбора не остаётся — приходится прикрыть ладонью чужой рот и заглянуть в глаза. Он благодарен, конечно, но сейчас слишком устал. Ладони щекотно и мокро, а Осаму улыбается. Ведёт языком, прекращает ненадолго, чтоб слегка прикусить кожу. Чуя в недоумении, но ему смешно. — Давай спать, — предлагает Дазай абсолютно спокойно, словно и не делал ничего странного пару секунд назад. Накахара сжимает крепче его плечо и толкает. Тёплые ладони на его бёдрах, взгляд прикован к глазам, пока, видимо, у его обладателя не появляется желание запечатлеть такое зрелище в памяти. Чуе приходится держать ладонь на шее, чтобы волосы не спадали старшему на лицо, пока он наклоняется и благодарно, трепетно целует. Этот поцелуй такой же глубокий, как его чувства к Осаму, всколыхнувшиеся месяцами ранее так неожиданно. Этот человек столько времени заставляет учиться верить в хорошее... Накахара часто задумывался раньше о том, что они могли и не начать всего этого. Он не признался бы незнакомцу, не согласился бы спонтанно на переезд в квартиру того, кого всего лишь видел издалека в кафе, куда сначала приходил в качестве посетителя, а потом устроился работать. Он и правда часто смотрел тогда на Осаму: одетый в классику, волосы пышные, волнами расходятся в разные стороны так активно, что похожи на кудри. В голове проносилось «красивый», а он всё равно ожидал опасности. В день, когда он попросил приехать к Дазаю... Чуя плохо помнит события, зато прекрасно запечатлел ощущения: боль, страх, неожиданно вернувшееся желание покинуть этот мир. Он отчасти надеялся, что не ошибается, Осаму будет хорошим человеком и они предназначены друг другу, а с другой стороны... мечтал, что его прямо там, в подъезде, и грохнут наконец. Всё сложилось донельзя благополучно, сейчас он счастлив, окружён любовью, защищён, так что же не так? Врач говорил, что это из-за детской установки, которая есть почти у каждого человека в этом мире: «зло должно быть наказано». Значит, ему должно стать легче, когда виновника всех бед посадят за решётку. И по счастливому стечению обстоятельств, в наказании «злого дракона» участвует и его любимый рыцарь на белом коне. — О чём думаешь? — интересуется Дазай, приподнимая голову, чтобы оставить поцелуй на остром колене. Чуя жестами показывает слово «прошлое», вызывая лёгкую улыбку. — Наше? — кивок. — Романтик. Всего месяца три-четыре прошло, а ты так говоришь, словно мы хотя бы пару лет вместе. Накахара шутливо бьёт в бок и наклоняется. Улыбаться, пока целуешься, — волшебно. Они счастливо щурятся, Чуя придерживает волосы, чтобы те не падали на чужое лицо, а Дазай кладёт ладонь на его шею, мягко сжимая и лишь больше притягивая к себе. Горячий выдох на губы, ещё одно мягкое касание. — Нужно поспать хоть немного, — напоминает Осаму, с трудом подползая выше по кровати под весом чужого тела. Накахара всё ещё сидит на нём, лица теперь на одном уровне. Он переступает коленями, устраиваясь удобнее, складывает ладони на напряжённые плечи Дазая, но смотрит вниз, кусая влажную от поцелуев нижнюю губу. — Брось, ангел. У нас будет чуть меньше времени на грустные мысли, если поспим. А сниться будет... Солнечное лето, цветочное поле. И мы. С воздушным змеем. Идёт? Уголок губы Накахары вздрагивает в улыбке, он приставляет две ладони к собственной макушке, высовывает язык и убирает обратно, цапнув зубами воздух. — Я помню, что ты хочешь собаку, — смеётся Осаму, кладёт ладони на поясницу Чуи и тянет ближе, игнорируя неприятно задирающуюся из-за его бёдер футболку, — Значит, в этом сне и щенок с нами бегать будет. Так сойдёт? — в ответ — удовлетворённый кивок. Они ещё раз целуются, Накахара перекидывает ногу через тощее тело Дазая, поднимается с кровати и уходит из комнаты. Через пару минут слышно воду в ванной, тихие щелчки баночек и задёргивающуюся шторку. Остаётся лишь покачать головой, принимая происходящее таким, какое оно есть. Накахара ложится рядом, укладываясь щекой на грудь. От него приятно пахнет черничным гелем для душа, с влажных волос капает, и Осаму просыпается скорее из-за этого. Он и не помнит, как сумел уснуть под журчащие на всю квартиру трубы. Хочется верить, что Чуя собирается спать, но буквально через пару минут шеи касается тёплое дыхание. Дазай шумно сглатывает, делая вдох с намерением дать немного нравоучений, но успевает лишь вздрогнуть от неожиданности и позорно пискнуть, когда кожу над ключицей зажимают чужие зубы. По отпечатку скользит кончик влажного языка, Чуя почти сразу немного отклоняется, чтобы в стороне прихватить губами, втягивая в рот. Осаму ему не мешает, только дышать начинает тяжелее и перебирает пальцами по бедру, сжимая его, когда очередной засос начинает жечься на коже. — Из-за тебя придётся надеть рубашку с высоким горлом, — тихо смеётся Дазай, вытягивая шею и звучно выдыхая. Судя по тому, как подрагивает Чуя, он сейчас хихикает тоже. Его едва тёплая ладонь цепляет край растянутой серой футболки и тянет вверх, окончательно оголяя торс Осаму, который поднимает руку и мягко чешет склонившуюся над ним голову. А Накахара как будто экспериментирует, лижет, целует и прикусывает в самых разных местах, не давая успеть сосредоточиться. Раньше он так не делал, Дазая посещает грустная мысль, что Чуя просто боится, что после суда потеряет всё, что между ними есть, и как будто хочет успеть... Его ладонь ложится на пах, дрожащие пальцы оглаживают напряжённый член через не слишком плотную ткань шорт. Непонятно, насколько ошибочно было ложиться спать без белья. Чуя резко дёргается вверх, из-за чего Осаму испуганно открывает глаза, но ничего не говорит. Накахара нависает над ним ровно, не трясётся и не собирается плакать. Просто смотрит серьёзно, губы кусает, а потом ложится сверху, диагонально, шарит пальцами по полу и наконец поднимает телефон Дазая. Вводит пароль, открывает их диалог и быстро печатает, уже дрогнувшими пальцами. «Я тебя хочу.» Взгляд испытующий, взволнованный, но такой уверенный, что дрожь прошибает. — Я... — начинает мельтешить Дазай, совершенно к подобному не готовый. Однажды они с Мелвиллом обсудили, как он должен себя вести, но никто из них не думал, что Чуя станет столь инициативным в такие короткие сроки. — Тогда мне нужно в душ, подготовиться и всё... такое... Чуя клонит голову на бок, и вот сейчас выглядит удивлённым, как будто ожидал несколько иной реакции. Он обхватывает пальцами запястье чужой правой руки, тянет к себе и кладёт на внутреннюю сторону своего бедра, настолько высоко, как только получается. Со стороны Осаму слышится судорожный вдох. — То есть, ты хочешь, чтобы я, — для верности он начинает жестикулировать, изображая всё то, что говорит, и указывая пальцем, — в тебя? — от уверенного глубокого кивка становится слегка не по себе. Чуя держит его уже обеими руками, гладит от локтя вниз. — Извини, прозвучит глупо, но я был уверен, что ты первое время не будешь хотеть быть... это можно назвать «снизу»? Накахара до того показушно закатывает глаза, что Осаму чувствует себя крайним идиотом. Чуя снова залезает на его колени, обхватывает лицо и целует, неловко, смазано, глубоко и очень жадно. Дазай ещё немного сидит, неловко отвечая на чужую прыть, и пытается хотя бы просто осознать происходящее. Наконец его ладони ложатся на бёдра с внешней стороны, он сжимает, покачивая на себе. Чуя как будто облегчённо выдыхает, голову тянет вверх, чтобы его шея была на уровне губ Осаму, красноречиво демонстрируя желания. Влажные поцелуи, руки всё больше без опаски гладят ноги, талию, грудь. Оказывается, у них обоих настолько чувствительные соски, что остаётся только жмуриться и неловко елозить на месте. В Накахаре терпения мало. Он снова наклоняется к полу, подтаскивает ближе небольшую сумочку, с которой обычно ходит из комнаты в ванную. Скрипит молния, Дазаю на бёдра ложатся смазка и презерватив. Пока мужчина, приподнимаясь, берёт их в руки, Чуя ложится грудью на кровать, толкая подушку под низ живота. Горячая ладонь ложится на ладный упругий зад, обтянутый узкими чёрными трусами. Едва ли Осаму верит, что ему позволено сделать это. Он тянет бельё вниз. Чуя немного мешкает, прежде чем сильнее расставить колени для удобства, и оборачивается через плечо. Глаза чуть влажные, лицо настолько красное, что сложно поверить, что именно он инициатор происходящего. — Последний раз спрашиваю, — выдыхает Дазай, оглаживая поясницу: — Ты точно уверен? Чуя кивает без промедления, но Осаму видит, что он сжимает простынь. Разумеется, всё равно переживает и немного боится, иначе и быть не может. Прохладная смазка тянется по фалангам, Дазай слегка её растирает подушечками пальцев, заботливо согревая, и одновременно с этим наклоняется. Свободной рукой отодвигает половинку ягодиц, целует аккурат посередине, как и обещал, кажется, буквально вчера. Чуя слабо вздрагивает, зажимаясь, и поднимает голову, чтобы можно было увидеть всю гамму возмущений на его лице. Он достаточно быстро ложится обратно, а Дазай прикладывает пальцы, оглаживая, чтобы расслабить мышцы. Когда наконец давит подушечкой первого, удивлённо вздыхает: это было подозрительно легко. Чуя утыкается лицом в кровать, потом снова кладёт голову на бок. — Ты из-за этого был в душе так долго? — тихо смеётся Дазай, проникая до проксимальной фаланги. Накахара, шумно вдохнув, на пару секунд зажимает его в себе в качестве наказания. Когда расслабляется, Осаму мягко крутит пальцем, оглаживая изнутри влажные горячие стенки. Сердце пропускает удар, когда он чувствует на коже, почти снаружи, давно сросшийся бугорок. Это лишь в очередной раз напоминает, что он обязан быть аккуратным. Первые солнечные лучи тепло и ярко бьются в комнату. У них достаточно много времени, да и в целом, за время с Чуей Осаму почти отвык торопиться хоть с чем-то. К первому пальцу добавляется второй, и пока что это максимум. Накахара иногда мычит, вертит головой в разные стороны, отставляет бёдра назад, а потом опять ложится в изначальную позу. В окружающей их тишине самым громким становится его шумное возбуждённое дыхание и скрип простыни под короткими ногтями. В какой-то момент Дазай, не вынимая пальцев, ложится, стягивает Чую с подушки и укладывает впереди себя. Так оказывается удобнее, а ещё Накахара теперь может отклонять голову, требовательно хватать ртом воздух, выпрашивая свои положенные поцелуи, и закидывать руку через голову, цепляясь пальцами в кудрявые волосы Осаму. А тот рад, что, благодаря привычке, может различать едва слышные стоны в этих громких вдохах. Его волосы кажутся ярко-рыжими из-за солнца, а голубые глаза — такими яркими, что ослепнуть можно. Чуя покачивает бёдрами тоже, чтобы не казаться безучастным, мычит, кусает губы и очень много пытается целовать. Чуть выворачивает руку, ведёт по телу Дазая вниз, юркая в шорты. Его действия рваные, не слишком аккуратные, а ладонь Осаму шлёпает его по заднице ритмично, почти с каждым толчком. Накахара выворачивается, требовательно тянет за шею на себя и перекидывает ноги, чтобы пристроить мужчину между них. Тянет футболку, поднимается вверх и целует, дрожащими от нетерпения руками стягивая шорты. На кровати под ним чертовски мокро, ложиться в это неловко, но он падает, почти роняя Дазая на себя, и мягко пинает по бедру, покачивая тазом. Две ладони раскатывают по члену презерватив. Тонкая стопа гладит поясницу, пальчики на ней поджимаются одновременно с тем, как Чуя выгибается, открывая рот и запрокидывая голову. Дазай придерживает его за шею, наклоняясь и начиная целовать мочку уха, ямку под ним и напряжённую шею с набухшими венами. Накахара кусает его запястье, но жмёт к себе, не позволяя даже подумать о том, чтобы отодвинуться, а потом начинает покачивать ногами, то прижимая, то чуть отталкивая, и так сам контролирует темп. Дазаю остаётся только быть послушным первое время, а потом, когда Чуя под ним полностью расслабляется и не зажимает, продолжает в том же темпе. Влажные поцелуи, мятые простыни. Накахара вздрагивает на вдохах или стонет на выдохах, и это немного похоже на мычание. Дазай чуть более шумный в этом плане, голос у него неожиданно низкий, но слышно его реже. Чуя смотрит в потолок, сжимая пальцы в чужих волосах и прижимая губами к своей шее. Люстра перед его глазами как будто покачивается, в голове такая приятная мягкая пустота, что от удовольствия хочется плакать. В паху тянет, он пытается елозить, лениво целует шею, обнимая свободной рукой взмокшую напряжённую спину. Член слабо трётся между их тел, хочется опустить руку и себя потрогать, но, справедливости ради, много времени Накахаре всё ещё не нужно. Он рвано выдыхает, ещё раз откидывая голову, и зажимает в себе. Двигаться становится сложнее, Осаму чувствует влагу на торсе, ласково целует в висок, выходит, как только получается, и Чуя спешит помочь ему рукой, почти брезгливо стягивая презерватив. — Ты такой невероятный, — шепчет Осаму, покрывая нежными поцелуями висок, щёку и шею постепенно останавливающегося и затихающего Накахары. Тот быстро целует в уголок рта и снова обхватывает всеми конечностями, чтобы уложить на бок. Ему и самому не нравится, но из принципа не хочется быстро соглашаться с Дазаем, что им нужно перебраться в другую комнату. Приятно принимать помощь с тем, чтобы принять душ, переодеться, и целоваться каждое удачное мгновение. Чуя не осознаёт, что это за резкий прилив любвеобильности, но ему так сильно нравится, что не хочется прекращать. В какой-то момент он трётся носом о чужую обнажённую грудь, чувствует нежные поцелуи в макушку и не замечает, насколько мягко темнеет в уставших глазах.

***

Кадзии, сидящий на месте подсудимого, держится уверенно. Уже не секрет, что это далеко не первое дело против него: Мотоджиро уже был привлечён за грабёж, хулиганство и причинение слабого вреда здоровью. Не слишком понятно, на что он надеется, ведь это лишь усугубит нынешнее положение дел. Чуя старается не смотреть на экран возле судьи: каждый раз, когда речь заходит об уликах, там крутятся старые видео, которые делали их с Мотоджиро некогда общие друзья, пару из которых он тоже успел обидеть, вот и решили принципиально выступить на стороне защиты Накахары. Сначала есть видео, на которых они счастливо проводят время в компании. Неприятно слышать комментарии и вопросы зала о том, что, вероятно, они просто поругались, из-за чего Чуя здесь сейчас «устраивает драму», желая привлечь внимание. Мол он погорячился, паренька сейчас посадят, а Накахара сам потом начнёт ходить, просить вернуть заявление и выпустить. Его адвокат, Фёдор Достоевский, умело, без какого-либо эмоционального отклика на лице отвечает на все эти выпады вместо самого Чуи, потому что, разумеется, все в зале в курсе, что сам он не в состоянии это сделать по вполне понятной причине. На других видео всё чаще становится заметно, насколько сильно Накахара на самом деле не хотел контакта с Кадзии в таком количестве, а тот всё равно утягивал его, целовал, даже если Чуя отпирался, и не требовал возражений. Было и «последнее». День рождения Мотоджиро. Пользуясь традицией, что если старший просит выпить, отказываться нельзя, Кадзии буквально вынудил Накахару нажраться, в какой-то момент просто держа ему рот открытым и вливая. Кто-то из операторов иногда предлагал остановиться, но это не помогало. Показания медиков, документы экспертиз, выступившие свидетелями Мелвилл и полицейский, дежуривший в тот день по району и обнаруживший выбегающего из квартиры, всё ещё невменяемого Чую. От накативших воспоминаний тошнило. Говорить ему почти не требовалось. Вопросы старались задавать однозначные, чтобы возможно было отчитаться кивком головы или парой написанных слов, а что-то более сложное брался обсуждать Достоевский, иногда поглядывая на Чую с немым вопросом, верно ли он сейчас говорит. Происходящее больше походило на эмоциональную мясорубку. Господин Эдогава незадолго до начала всего дела сказал, что оно станет громким: юноша, собирающийся закончить юридический и начать работать по профессии, был жертвой подобного зверства. Чуя знал об этом всегда, поэтому и откладывал всё в долгий ящик. А сейчас решился, но уже и непонятно, радоваться этому или жалеть. С одной стороны, была надежда на то, что «демоны прошлого» наконец отступят, а с другой — он как будто утратил возможность стать достойным специалистом. Одного лишь взгляда на Дазая оказывается достаточно, чтобы не передумать и не прервать всё прямо сейчас. Осаму ободряюще улыбается и кивает. Чуя держится уверенно до тех пор, пока адвокат Мотоджиро по какой-то причине не решает давить через Дазая. Он долго говорит о том, что всем известно, якобы именно он стал сподвижником этого собрания, нашёл нужных людей и подговорил на дачу именно тех показаний, которые необходимы следствию. Ответ, последовавший на резонный вопрос судьи «к чему вы клоните?» привёл Накахару в ужас. — Год назад Осаму Дазай был адвокатом Шиичи Кото, обвиняемого в убийстве. У следствия было недостаточно улик, а у обвиняемого — подозрительно много свидетелей, ровно как и сейчас. Шиичи Кото отпустили, а потом он, по какой-то причине, добрался до семьи Даичи, — на этом моменте стало видно, как судья кивает, а его бровь выгибается, — В результате погибла их пятилетняя дочь Юки, мать и отец которой получили травмы тяжёлой степени, но глава семейства оправился, а госпожа Азуми осталась инвалидом. Чуя отворачивается в сторону судьи, где поменьше людей, чтобы никто не видел глубокий шок на его лице. Дазай упоминал лишь пару раз, вскользь, что его самочувствие и всё то, что он с собой делал, связано с плохими событиями прошлого. Адвокат Мотоджиро, тем временем, продолжает. — По вине Осаму Дазая этот человек остался на свободе, после чего причинил такой вред семье Даичи. А они были в дружеских отношениях с Дазаем. Взгляд судорожно мечется к самому Осаму. Чуе, который помнит каждую точку на его лице, хорошо различимо, как сильно он побледнел. — Это не имеет отношения к делу, — наконец обрывает судья поток обвинений, — касательно того дела не планировалось даже судопроизводство: вина Шиичи Кото в первом деле всё ещё не может быть доказана, что, наоборот, означает абсолютную компетентность Дазая Осаму, особенно при условии, если Шиичи правда виноват в том случае. А теперь прошу говорить по существу. Итак, сторона защиты закончила на желании предоставить свидетеля...

***

Накахара находится в прострации почти всё оставшееся время суда. Встаёт, когда просят, кивает, когда об этом напоминает Достоевский, и пару раз машинально отвечает на вопросы, абсолютно честно, потому что даже не задумывается. Потом хлопок, несколько минут кромешной тишины или, наоборот, обсуждений со всего зала. Он слышит голос Кадзии, который клянётся в любви и верности, обещает, что больше подобного не повторится... Толпа в этот момент судорожно «ахает», присяжные расценивают услышанное как признание, даже если сказанное в спешке, по глупости. Потом опять тишина, структурированные диалоги, удар молотка. Он видит, как на Мотоджиро надевают наручники и уводят, а тот неотрывно смотрит в глаза. Сердце ликует, но не прекращает обливаться кровью. Когда всё заканчивается, Дазай обвивает его руками, прижимает к себе и шепчет о том, как гордится, как рад, что теперь всё точно будет хорошо. Чуя поднимает на него взгляд. Глаза слезятся, крепкие плечи сведены вперёд. Разумеется, Осаму понимает, что послужило основной причиной такого настроения, он буквально чувствует это всем своим естеством. Но что поделать? Начать извиняться за то, что не нагрузил столь жуткой историей, когда Чуе и самому было плохо? Нет, это точно глупо. Накахара обхватывает его щёки ладонями, немного наклоняет, чтобы поцеловать, и утыкается лбом в плечо. — И..ид..ьёт. Осаму чувствует себя так, словно разучился дышать. — Пожалуйста, скажи это ещё раз, — судорожно просит он, стискивая в объятиях так крепко, что Чуе кажется, словно у него вот-вот затрещат кости. Голос Накахары почти такой, каким был в фантазиях: хриплый, низкий, даже непонятно, как он вообще сумел соединить все звуки в почти понятное слово. — Я люблю тебя, Чуя. Мы справились. Боги, я так тебя люблю!.. — судорожно начинает лепетать Дазай, не зная, как сдержаться. Яркая вспышка слепит глаза, их очень много фотографируют сегодня. Проходящие к выходу люди ощущаются размазанными фигурами со старых плёночных фотографий, внимания на них обращать не хочется, да и как-то, признаться, не до того. Рядом крутит бороду Мелвилл, улыбающийся в усы. Прогресс Накахары в попытках говорить появился всего пару недель назад, когда от стресса в связи с предстоящим судом он сначала разрыдался, а потом крикнул, и это было всерьёз. Чуя тянет Дазая за воротник рубашки, дёргая, чтобы смотреть в лицо. Сказать больше двух слогов у него получится только едва различимым шёпотом, а значит нужно абсолютно всё внимание сосредоточить на себе. — Я. Ти-ипя. Лю-п-льу, — наконец выдаёт он, обессиленно роняя голову на грудь Дазая и начиная кашлять. Горло от непривычки саднит.