Молчание

      Всё было как в тумане. Я не чувствовала голода, не слышала, что говорят мне другие… я ощущала лишь боль. Невыносимые душевные муки. Всё вокруг стало серым и скучным.       Никогда не думала, что боль из-за тупой ссоры может быть такой сильной. Что Габриэля может так не хватать.       Мы поссорились с ним два дня назад. Я, несмотря на его запрет, пошла к месту крушения вертолёта (самой машины там уже не было) и наткнулась на двух странных типов, кажется, их звали Рагуил и Сараил. Дальше всё шло, как по запланированному сценарию: я бежала куда глаза глядят, проклиная своё излишнее любопытство. Конечно, они быстро меня поймали, избили и куда-то потащили… а потом с громом и молнией пришёл Габриэль. Он был зол, нет, он был в ярости. Медовые глаза отца были настолько холодными, что мне казалось, будто я видела тонкие корки льда. Тем двум ангелам не повезло попасть под его горячую руку. Но больше всего не повезло мне. Не знаю, то ли от нервов или ещё не спавшего адреналина, мы начали орать друг на друга, как собаки, сорвавшиеся с цепей. Я сказала, что могла бы обойтись без него, мне не нужна его опека и чтобы он катился ко всем чертям в свой клуб к шлюхам, которых он так любит.       Говоря это, я не думала о его чувствах, а стоило бы. Папа ушёл, а моя боль становилась всё больше. — Ты как?       Кевин не мог не беспокоиться, несмотря на то, что Винчестеры пытались убедить его в абсолютной нормальности происходящего. Накопившийся стресс и усталость, нервы… «— Я в порядке».       Кевин и не подозревал, как могут пугать эти три слова. 

~✡~

      Ко мне вернулись кошмары. Они потрошили меня изнутри, заставляли драть горло в беззвучном крике… Даже во сне я звала его. Без конца просила прощение за сказанные слова и умоляла вернуться. — Маленькая дура, — говорил мне Люцифер. Падший не выдержал моих «мыслительных» криков, которые я неосознанно ему посылала и выдернул меня из кошмара. — Вот скажи: сколько в тебе килограммов тупости? «Ты можешь найти папу?» — Вот как заговорила значит, а до этого чем думала? Черви вместо мозгов? «Пожалуйста».       Я умоляюще посмотрела на Люцифера. Падший лишь презрительно фыркнул и исчез, оставив меня одну в своей маленькой холодной комнате.       Не хотелось ничего совершенно.       Мир сильно развалился после этой ссоры, меня сотрясло до самого основания, и теперь я не понимала, где нахожусь и что происходит. Точнее, я понимала той частью сознания, которая отвечает за разум, я воспринимала факты, но в остальном… Мне было больно. Это единственное, что имело значение.        Когда Люцифер вернулся один, он просто развёл руками. — Я не нашёл. Его нигде нет.       Это прозвучало, как самый настоящий приговор.       На огонь в моей груди вылили ведро ледяной воды и притоптали сверху, затирая носком ботинка искры. Было больно, пусто и холодно, и я очень плохо понимала, где нахожусь и что происходит. — Вайолет, всё хорошо? — Бэлль подошла ближе.       Я медленно кивнула, сглатывая, несколько раз открывала и закрывала рот, прикрывала глаза, чуть мотала головой, пыталась сжать пальцами кружку, надеясь этим унять дрожь, но меня трясло всю.       Всё немного плыло и качалось, холод расползся из груди по телу до кончиков пальцев, а голова в какой-то момент словно доверху наполнилась льдом, вытесняющим всё остальное. Я медленно подняла взгляд на Люцифера.       Кевин едва успел схватить меня за плечи, потому что я вдруг начала заваливаться в сторону, резко опустив руки, словно невидимый кукловод обрезал нитки, которые их держали.       Странная апатия захватила всё моё существо, я просыпалась с мыслью о том, что мне больно, с ней же засыпала, теряя счёт дням, не ориентируясь даже по календарю, украшавшему одну из стен. Солнце за дверями убежища вставало и садилось, но я этого не замечала.       По телевизору целыми днями крутили фильмы, кажется, это был какой-то киноканал, и иногда я даже пыталась что-то посмотреть, но быстро понимала, что теряю нить сюжета, потому что отвлекаюсь на какие-то свои невесёлые мысли, а возвратившись в реальность, не могла вспомнить, какую сцену видела последней. Я так и проводила время в своей комнате— двигаясь по ней призраком или вовсе лёжа на кровати лицом к стене, отказываясь от еды и выбираясь разве что до уборной.        Я никак не реагировала на дурачество Люцифера, не слушала мотивирующее разговоры Каса и Кевина… все приходили ко мне и как-то пытались поддерживать, но… мысль о том, что я потеряла своего дорогого отца из-за своей дурости не оставляла меня. Мой мир скукожился и сжался до узла на уровне желудка, который болел и ныл, но с физическим состоянием это не было связано. У меня болела душа, отчаянно и сильно, так, как никогда раньше, и это не вылечить лекарствами.        Бэлль пыталась поговорить со мной, убедить взять себя в руки. Я молчала и «повторяла», что в порядке, не чувствуя голода и словно не замечая своей слабости, которая всё больше захватывала тело, из-за чего уставший мозг беспокоился сильнее, ища причины внутри тела и не находя их.        Сама себе я представлялась пустым сосудом, из которого вылили что-то важное, что-то ценное, что-то, что помогало жить и дышать. Жить и дышать я не перестала, но теперь не видела в этом никакого смысла, ощущая полную потерянность.        Больно… Да, я потеряла счёт дням.  «Папа, пожалуйста… — горькие слёзы подступили к самому горлу, и их было просто невозможно сдержать. —  Прости меня!»       Что имеем — не храним, потерявши — плачем, кажется так говорилось в одной из поговорок.       Сейчас мне казалось, что у меня внутри выжжена пустыня, по которой гуляет перекати-поле. Я своими собственными действиями оттолкнула единственного и самого близкого, который ничего для меня не жалел…       Я села на кровати и решила попробовать ещё раз, но уже не просить прощение, а сделать так, чтобы у него не осталось выхода, кроме как прийти. «Дорогой папа! Если ты сейчас же не придёшь… я… вскрою себе вены! Ты меня знаешь, я смогу!»       И в подтверждение своих слов, прошла в ванную и взяла бритву. Я с минуту смотрела на свои зелёные тонкие вены на запястье, размышляя над своими дальнейшими действиями. И уже была готова сделать отчаянный шаг, как дверь моей комнаты слетела с петель и с оглушающим грохотом отлетела к стене. — Совсем сдурела?! Дай сюда! «Это ты совсем сдурел! Какого хрена ты не отзывался?!» — А разве не ты просила меня исчезнуть?!       Безо всяких слов я уткнулась отцу в грудь, позволяя слезам без остановки катиться по щекам.       Он не обнял меня в ответ, но и не оттолкнул, позволяя наконец высказаться. «Я не должна была так говорить, — я понимала, что говорила что-то не то, но не могла остановиться. — То есть, наверное, я не имею права вообще сейчас… Ты знаешь, я, — пауза, вдох, — делала много глупостей. Это для меня нормально, я вообще много глупостей делаю. Просто, — я сглотнула, в горле всё пересохло, а медовые глаза смотрели всё так же внимательно. — Прости… Я ужасная дочь… Пожалуйста, больше никогда не уходи!»       На выдохе, я сжала пальцы Габриэля в своих, поражаясь тому, какие они холодные. Я не надеялась на прощение, но отчаянно его желала, потому что… Потому что пока Габриэля не было, его стало не хватать так сильно, что я готова была на стенку лезть.       Оказывается, быть виноватым — больно. Оказывается, видеть, как твои поступки губят других — тоже больно.       Габриэль тяжело опустился на кровать и усадил меня на свои колени. — Послушай, — казалось, папа постарел за эти дни сразу лет на десять. Кажется, он был почти готов разыграть обычный диалог из тех, чья цель выдать как можно больше смешных и запоминающихся фразочек, но молчание Габриэля сказало мне гораздо больше. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри у него цвела буря и скромно прикрывалась плохо сыгранным смирением. — Я каждый день благодарю Отца за то, что он подарил мне такую замечательную дочь, как ты. Я вижу, как моя дочка становится красивой юной женщиной, и я как отец хочу для тебя самого лучшего, — папа стёр большим пальцем слёзы с моего лица. — Я скажу то, что для тебя не новость: мир не такой уж солнечный и приветливый. Это очень опасное и жёсткое место. И если он опрокинет тебя, то с такой силой, что больше уже не встанешь. Ни ты, ни я, ничто на свете не бьёт так сильно, как жизнь. Хочешь идти — иди, если с испугу не свернёшь. Если знаешь чего ты стоишь — иди вперёд, только будь готова удары держать, а не плакаться и обвинять всех вокруг. Так делают трусы, а ты не трус! Быть этого не может! — Габриэль тяжело вздохнул и посмотрел на книжную полку задумчивым взглядом, а потом прижал меня к себе, зарываясь носом в мои волосы. — Я всегда буду тебя любить. Чтобы ни случилось. Ты моя дочь. Самое дорогое, что есть у меня.

~✡~

      Удивительно, как может человек перестроиться за короткий промежуток времени, если у него есть достаточная мотивация для этой перестройки. Я и не подозревала о наличии в своём характере такой силы воли и умения контролировать себя в вещах, которые раньше казались воплощением чистого хаоса. Но стоило чему-то по-настоящему серьёзному сотрясти мой мир — и я была готова к переменам едва ли не здесь и не сейчас.  — Мышонок, что так долго?       Протесты были отклонены непреклонным коротким хмыканьем, и папа отобрал у меня рюкзак, легко закидывая его на своё плечо, но демонстративно прогибаясь под «тяжестью».        После ссоры наши отношения стали гораздо лучше. Я прислушивалась к его мудрым советам и старалась лишний раз не спорить. Габриэль же перестал слишком сильно опекать меня и давал больше свободы для права выбора. — Что ты набрала? Кирпичи? «Всего лишь книги, — я не могла не улыбнуться, наблюдая за красочной пантомимой. — И нет, я не могла посмотреть в интернете, потому что там есть не всё. А ещё там коробка конфет, куча фруктов, упаковка чая, пирог для Дина и что-то ещё». — Как всё уместилось в этот портфель? «Ну, у меня в запасе свои фокусы».       Я взяла Габриэля под локоть и с лёгкой улыбкой наблюдала, как отец зорко посматривает по сторонам. Недавно он спросил, что у меня с Кевином… на ответ «просто друг» папа закатил глаза, а на следующий день я нашла пророка запертого в телевизоре. Отец начал ревновать меня к каждому столбу, ему упорно начало казаться, что каждый человек строит планы, как бы меня поскорее забрать.       Но я пока сама ещё очень хочу побыть папиной дочкой.